Брошенная невеста. Обманутая жена - Кристина Юрьевна Юраш

— Это моё.

— Было твоё, — она подошла к лежанке, нависая надо мной. От неё пахло потом, дымом, луком и кислым тестом. — Слушай сюда, дамочка. Муж мой тебя из капкана вытащил. До дома тащил. Ногу тебе перевязал. Я воду грела. Тряпки рвала. Кровь твою с пола мыла. Дети мои полночи не спали, потому что ты тут стонала, как припадочная.

Она ткнула пальцем в сторону печи.

— И муки на два дня. И долг лавочнику. И сапоги у старшего с дырой, так он в нём по снегу бегает, пальцы чернеют. Так что не надо мне тут про “моё”. У богатых всегда всё моё. Даже когда они лежат у чужой печки и помереть могут до вечера.

Я слушала её и чувствовала, как по коже идёт холод. Не потому, что она была права. А потому, что она была уверена в своей правоте. В её мире я не была человеком. Я была ресурсом. Ошибкой природы, которая свалилась с неба в шёлке и жемчуге, пока её дети ели кору.

— Я могу заплатить, — сказала я. — Когда…

Я осеклась.

Когда что? Когда вернусь в поместье? К герцогу? К мужу, от которого сбежала? К человеку, который видел во мне тень моей сестры? У меня не было денег. Не было имени. Не было пути назад.

Женщина заметила мою паузу. И её улыбка стала шире, жалкой и торжествующей.

— Когда что?

— Когда выберусь отсюда, — произнесла я.

— Ой, поди это нескоро будет! — усмехнулась неприятно женщина. Она наливала похлебку в каждую миску, а дети жадно хватали миски у нее из рук.

— Че смотришь? — усмехнулась она. — Похлебку надо заслужить! За спасенье тоже заплатить полагается.

— Вы и так забрали всё, что у меня было! — не выдержала я.

— А я-то думаю, жизнь подороже стоит! — заметила женщина, вытирая руки о передник. — Так что давай, вставай. Отрабатывать будешь! А потом, если что в котле останется на донышке — поешь!

— И как вы это себе представляете? — спросила я, показывая на свою ногу.

— Руки-то у тебя целые?

Она поставила миску на стол, а на меня даже не взглянула.

— Значит, картошку чистить сможешь. Тряпки полоскать сможешь. Детей качать сможешь. А нога… нога потом срастётся. Тогда и за дровами пойдёшь.

— Вы хотите заставить меня работать?

— А ты думала, тебя тут на перинах держать будут? Похлёбку надо заслужить, дамочка. За спасенье тоже платить полагается.

Я посмотрела на детей.

Они уже ели.

Не ели даже — глотали. Обжигаясь, дуя на ложки, облизывая края деревянных мисок так жадно, словно боялись, что мать сейчас передумает и отнимет еду обратно.

Живот скрутило снова.

От голода.

От запаха.

От унижения.

Я, герцогиня Арундел, лежала под сырой простынёй в чужой избе и ждала, оставят ли мне несколько ложек похлёбки на дне котла.

Хотелось рассмеяться.

Не получилось.

— Вы украли у меня платье, — сказала я тихо. — Украли украшения. А теперь хотите, чтобы я ещё и работала за миску еды?

Женщина медленно повернулась.

— Украла? — переспросила она. — Ох ты какая. Слово-то какое знаешь.

Она подошла ближе и наклонилась надо мной.

— Никуда ты отсюда не денешься, дамочка. Не хватало еще, чтобы кто-то прознал, что мой муж капканы в герцогском лесу ставит.

Глава 107

Ткань шлепнулась мне на колени.

Тяжёлая. Влажная. Пахнущая прогорклым салом, дымом и чужим, въевшимся потом. Сверху сползла мужская рубаха с разошедшимся швом. Потом детские штаны, истёртые на коленях до прозрачности. Ещё одна рубаха — маленькая, с бурыми пятнами и оторванным шнурком у ворота.

Я вздрогнула, когда грубая шерсть задела воспалённую ногу. Боль отозвалась тупым, пульсирующим жаром под повязкой.

Хозяйка швырнула мне на колени деревянную колодку с ржавыми иглами и моток серых кривых ниток.

— Штопай, — выдохнула она, и от её рта пахло кислой капустой и луком.

Я подняла на неё глаза.

— Что?

— Штопай, говорю. Или у мамзелей уши тоже для красоты?

Иголка перекатилась по простыне и остановилась у моей руки.

— Я… — начала я.

— Руки у тебя целые, — отрезала она, вытирая о передник мокрые ладони. — Глаза на месте. Значит, работать будешь.

Я посмотрела на ворох одежды. На свои пальцы — бледные, с чёрной кромкой под ногтями. На миску, которую она так и не поставила ближе.

Желудок скрутило. Дети у стола уже выскребали днища мисок. Звук дерева по дереву — жадный, сухой, унизительный — почему-то оказался страшнее крика.

Я поняла. Если я не возьму иглу, мне не дадут есть. Если начну спорить, они могут сделать хуже. А нога… Я осторожно пошевелила пальцами на правой ноге и тут же едва не вскрикнула. Нога не была моей. Она была тяжёлой, горячей, бесполезной. Чужим куском боли, привязанным к телу.

Я не уйду отсюда сегодня. И завтра не уйду. Возможно, и через неделю. Я зависела от этих людей. От этой женщины с почерневшим зубом и руками, пахнущими луком. От дровосека, которого ещё не видела. От детей, которые смотрели на меня так, будто решали, сколько пользы может быть от полумёртвой дамочки.

Я взяла иглу. Пальцы дрожали. Не от страха. От того, что тело требовало пищи, а не работы.

Хозяйка хмыкнула.

— Вот и умница. Гордым кости холоднее ломит.

Я молча взяла первую рубаху. Дыра на рукаве была рваной, края ткани расползались. Я провела по ним пальцами и вдруг вспомнила голубой шёлк. Серебряную вышивку. Карманы. Шпильки. Кольцо.

Всё забрали. Не украли. Забрали как плату за воздух, которым я дышу в этой прокопчённой избе.

Я вдела нитку в иглу только с третьего раза. Хозяйка стояла рядом и смотрела.

— Ну хоть это умеешь, — буркнула она. — А то я уж думала, мамзельки только по балам шастать да мужикам головы морочить обучены.

Я ничего не ответила. Первый стежок вышел кривым. Второй — лучше. На третьем пальцы вспомнили то, чему учила старая няня.

Я шила. Дети ели. Хозяйка гремела посудой.

И вдруг дверь распахнулась, и в избу ворвался прохладный ветерок.

Вошёл мужчина. Высокий, сутулый, с мокрой бородой и топором за поясом. На плечах у него висел старый овчинный тулуп, пахнущий сырой щепой и чем-то неприятным. Сапоги были в чёрной