Брошенная невеста. Обманутая жена - Кристина Юрьевна Юраш

— Люси, — снова начал он. — Ну а если всё-таки…

— Если всё-таки ты ещё раз заикнёшься о награде, я сама пойду к герцогу и скажу, что это ты жену его прятал, — сказала она спокойно, вытирая руки о тряпку. — А я, мол, ни сном ни духом. Понял?

Он побледнел ещё сильнее.

— Ты бы не стала.

— Проверишь?

Он не ответил. Дети молчали. Я смотрела на них и вдруг поняла: они привыкли к этому голосу. К этим угрозам. К тому, как отец опускает глаза, а мать становится выше всех в комнате.

В этом доме тоже был свой герцог. Только в юбке, с потрескавшимися руками и запахом лука.

Люси повернулась ко мне.

— Что застыла? Закончила?

Я посмотрела на рубаху. Шов был кривой. Палец кровил. Нитка запуталась.

— Нет.

— Давай сюда, неумеха! Ничего, научишься…

Она выдернула рубаху из моих рук, осмотрела и фыркнула.

— Аристократичные пальчики. Ладно. Потом перешьёшь. Сейчас картошку чистить будешь. Мне ужин варить надо!

— На этой ноге я не смогу сидеть у стола, — сказала я.

— А кто сказал у стола?

Она бросила мне на колени маленький тупой нож и поставила рядом деревянный ушат с картошкой. Картошка была грязной, мелкой, проросшей белыми, мягкими ростками. Пахла сырой землёй и подвалом.

— Вот так и чисть. На лежанке. Только шкурку тоньше снимай. Не для свиней готовим.

Я посмотрела на нож. На ведро. На дровосека. Он отвёл глаза.

Я поняла: помощи не будет. Не от него. Не сейчас. Возможно, никогда.

Люси подошла к печи, зачерпнула похлёбку и наконец поставила миску возле меня.

— Сначала перечистишь картошку, — сказала она. — Потом поешь.

Я подняла на неё глаза. Она посмотрела в мою миску и ловко выловила ложкой два куска мяса, бросая их обратно в котёл.

— Лишку положила! С тебя и этого хватит!

— Вы боитесь, — сказала я тихо.

Она остановилась. Половник застыл в воздухе.

— Чего?

— Не меня. Не герцога даже. Вы боитесь, что если отдадите меня, останетесь ни с чем. Вы боитесь, что он заберёт меня, а вам не даст ничего. Вы боитесь, что ваша жизнь так и останется дырявой, как эти штаны.

Лицо её изменилось. На миг. Совсем короткий. Но я увидела, как дёрнулась скула.

Попала.

— Чисть картошку, — процедила она.

Я взяла первую картофелину. Она была холодной и влажной. Нож тупой. Пальцы слабыми.

Но внутри меня снова заработал счёт. Тот самый, который я всегда считала своим главным приданым.

Герцог ищет. Награда объявлена. Дровосек сомневается. Жена боится. Дети голодны.

И я жива. Пока жива.

Я провела ножом по грязной кожуре. Тонкая полоска упала на простыню.

Люси отвернулась к печи. Джордж сел к столу, всё ещё не поднимая глаз.

А я впервые за долгое время почувствовала не надежду. Надежда была слишком опасной роскошью. Надежда делала тебя слепым.

Я почувствовала возможность. Маленькую. Грязную. Острую, как тупой нож в моей руке.

Но возможность. Если он и вправду ищет, то он пришлёт людей. И они придут сюда. Хотя бы спросить… И тогда у меня будет шанс!

Глава 108

К вечеру я перестала считать время.

Сначала я пыталась ориентироваться по свету, который полз по закопчённой стене, оставляя на ней грязно-серые полосы. По тому, как менялся запах в избе. Утром от неё пахло холодной золой, кислым тестом и мокрой овчиной. Днём — едким дымом, детским потом и варёной картофельной кожурой. К вечеру этот букет сгущался до похлёбки, усталости и голода, который давно перестал быть просто чувством и стал частью моего тела, тяжёлым и ноющим, как сама нога.

Потом я сбилась. Может, прошли сутки. Может, больше. В этом доме время не текло. Оно скреблось. Как мыши за тонкой перегородкой. Как тупой нож по мёрзлой картошке. Как нитка, которая раз за разом путалась в моих пальцах, пока Люси, не оборачиваясь от печи, бросала:

— Не рви. Нитка денег стоит.

Я сидела на той же лежанке, на старой, сбившейся овчине, под которой предательски кололась солома. Нога лежала на свёрнутом одеяле. Щиколотка распухла так, что грубая повязка, которую Джордж наложил в лесу, впивалась в кожу, оставляя багровые следы.

Иногда боль становилась тупой и тяжёлой, словно кто-то положил на кость раскалённый булыжник. Иногда вспыхивала резко, бело, до тошноты, стоило мне чуть повернуться или задеть край лавки.

Но Люси была права в одном: руки у меня оставались целыми. А значит, я могла работать.

Сначала она бросила мне на колени ещё один ворох одежды. Рубахи с засаленными воротами, детские штаны, мужские рукавицы, чулки с дырами на пятках. Всё это пахло дымом, потом, сыростью, прокисшим молоком и землёй.

Не той бедностью, о которой говорят в гостиных, вздыхая над благотворительными списками и прижимая к груди кружевные платки. Настоящей. Липкой. Неотмываемой. Такой, что въедается в ткань, кожу, волосы, в само дыхание, как жир в стены.

— Штопай, — приказала Люси, сунув мне в руку кривую иглу.

Я штопала. Пальцы слушались плохо, они были чужими, одеревеневшими от холода и грязи. Игла то и дело колола кожу. На большом пальце уже запеклась маленькая красная точка. Нитки были грубыми, тёмными, они не хотели проходить сквозь плотную, дубовую ткань. Швы получались неровными, кривыми.

— Тонкие пальчики, — фыркнула Люси, мельком глянув на мою работу. — Ничего. Привыкнут. Поживёшь с нами — научишься. Вот тебе и бедность. А то привыкла, небось, что все слуги за тебя делают. Так отвыкай! Здесь ручками надо, ручками…

Потом Люси принесла морковку. Мелкую. Сморщенную. Наполовину чёрную от гнили. С проросшими белыми ростками, похожими на червей.

— Срежешь гниль. Хорошее оставишь. Глаза-то у тебя есть?

Люси поставила возле лежанки деревянное ведро и дала мне тупой нож.

— Тоненько! А то я вас знаю! Как почистите, так половину морковки нет!

Я чистила. Грязь забивалась под ногти, ломая их. Кожура липла к влажной простыне. Руки пахли землёй и гнилью. Один раз нож сорвался, полоснул по указательному пальцу. Кровь выступила тонкой линией, смешиваясь с оранжевой мякотью. Я хотела попросить тряпку. Не попросила. Просто слизнула кровь и продолжила.

Потом перебирала крупу, выискивая камешки, сор, тёмные зёрна. Младший ребёнок, кажется, Тим, сидел рядом на полу, поджав босые ноги, и смотрел, как мои пальцы двигаются над глиняной