Брошенная невеста. Обманутая жена - Кристина Юрьевна Юраш

— Мама…

— Молчи, бестолочь.

Сказано было зло. И правдиво.

Мужчина, кажется, повернулся к девочке.

— Если вы что-то видели, — сказал он уже мягче, — нужно сказать. Герцог объявил награду.

Люси вздохнула. Я почувствовала это даже из каморки. Награда. Вот оно. Её слабость.

— Награду? — переспросила она слишком быстро. И тут же спохватилась: — То есть… конечно, не в награде дело. Это же герцогиня. За такое молчать грех. А большая награда-то?

— Большая, — сказал мужчина.

— Ох… — Люси вздохнула. — Хорошо бы, конечно, чтобы нашлась. Живая. Дай бог живой. Только лес у нас страшный, господа. Вы ж сами знаете. Овраги. Топи. Зверья — ого-го. Волки к зиме наглеют. Да и старые ямы есть. Человек ступит — и всё. Так что вряд ли герцогиню живой найдете…

Она помолчала, а потом спросила.

— Мой муж сейчас в город ушел. Вернуться должен к утру. Он часто по лесу ходит. Хотела спросить, а то мало ли? За мёртвую награду дадут?

— Герцог обещал награду за любые сведения о госпоже.

В этот момент меня прошиб холодный пот. Мёртвые про капканы не рассказывают.

Младший ребёнок завизжал так пронзительно, что даже Джордж вздрогнул. Девочка закричала следом. Старший начал кашлять, захлёбываясь, будто сейчас выплюнет лёгкие.

— Да тихо вы! — Люси бросилась к ним. — Видите, господа, что творится? У нас тут болезнь. Малые один за другим хворают. Не ровен час, и вас заразим. Оно вам надо?

Мужчины переглянулись. Я не видела их лиц. Только сапоги. Один из них сдвинулся на полшага к коморке.

Я впилась зубами в ладонь Джорджа. Он едва не вскрикнул, но удержался. Его пальцы сжались, перекрывая мне воздух.

Люси вдруг заплакала. Не просто всхлипнула. Заплакала.

— Да что ж вы, господа… Мы же бедные люди. У нас дети. Муж спину сорвал. Я одна на весь дом. Хотите — ищите. Конечно, ищите. Только если малыши после вас хуже станут, кто мне их лечить будет? Герцог? Он про нас и не вспомнит. А я потом сама их хоронить буду?

Тишина. Отличная ложь. Грязная. Живая. Такая, которой верят, потому что в ней есть правда. Дети действительно кашляли. В доме действительно пахло болезнью. И бедностью. И страхом.

— Если увидите женщину, — наконец сказал первый, — если услышите что-то, если найдёте ткань, украшения, следы крови — немедленно сообщите в поместье.

— Конечно, господин. Да как же иначе? Я первая прибегу. Первая! Это же герцогиня. Бедная душечка… Дайте боги ей живой найтись.

— Герцог щедро заплатит.

— Дай бог, — прошептала Люси. — Дай бог.

Сапоги повернулись к двери. Нет. Нет. Нет. Я замычала в ладонь Джорджа. Сильно. Отчаянно. Дети заорали ещё громче. Джордж прижал меня так, что рёбра заболели. Дверь скрипнула. Холодный воздух вошёл в избу.

— Мы можем вернуться, — сказал один из мужчин.

— Да хоть десять раз, господа, — торопливо ответила Люси. — Мы люди честные. Нам скрывать нечего.

Дверь закрылась. Шаги удалились. Сначала по крыльцу. Потом по двору. Потом совсем стихли.

Джордж всё ещё держал меня. Его ладонь не убиралась с моего рта. Наверное, он боялся, что я начну кричать даже теперь. Я уже не могла. Я только дышала через нос. Рвано. Слепо. С болью.

Люси ждала. Долго. Так долго, что у меня затекла шея, а в ноге боль снова стала горячей и влажной. Потом снаружи раздался короткий свист. Один. Тонкий. Мальчишеский.

Люси выдохнула.

— Уехали.

Дверь каморки распахнулась. Свет ударил в глаза.

— Выноси, — приказала она.

Джордж убрал ладонь. Я вдохнула так резко, что закашлялась. Горло болело. Губы горели там, где Люси ударила. На языке был вкус соли, крови и чужой кожи.

— Простите, — прошептал Джордж.

Я посмотрела на него. И впервые не почувствовала к нему благодарности. Ничего. Он мог открыть дверь. Мог сказать одно слово. Мог хотя бы ослабить ладонь. Не сделал.

Люси стояла за его спиной, уперев руки в бока.

— Ну что, дамочка? — спросила она. — Думала, я дура? Похитрее тебя буду. Поголодаешь с мое, жизнь научит.

Меня снова перенесли на лежанку. Бросили не грубо, но и не бережно. Нога ударилась о край одеяла, боль вспыхнула, и я сжала зубы, чтобы не застонать.

Люси наклонилась надо мной. На лице у неё больше не было слёз. Только торжество.

— Один раз пришли — ещё придут.

Я молчала. Смотрела на потолок. На серую паутину между балками. На чёрные пятна копоти. На трещину в глине, похожую на тонкую дорогу.

Люси хмыкнула. Она вытерла руки о передник.

— Хлеба хочешь?

Я повернула голову. Она улыбнулась.

Она взяла со стола кусок черствого хлеба, отломила маленькую корку и бросила мне на колени. Не дала. Не положила рядом. Бросила. Корка упала на простыню, рядом с грязной кожурой.

— Ешь, — сказала Люси. — А потом рубаху дошивать будешь. Гости гостями, а работа сама себя не сделает.

Я не взяла хлеб сразу. Пальцы лежали на простыне. Грязные. В царапинах. С обломанным ногтем. Руки герцогини Арундел. Смешно. Очень смешно. Хотелось заплакать. И я заплакала. Тихо. Без звука. Слёзы потекли к вискам, в волосы, в чужую грязную подушку. Я не закрывала лицо. Не отворачивалась. Не пыталась спрятаться. Потому что уже не перед кем было прятаться.

Спасение стояло за дверью. Спрашивало обо мне. Произносило: герцогиня Арундел. И ушло.

Я лежала неподвижно, а внутри меня что-то медленно оседало. Не надежда. Нет. Надежда не умерла. Она была хуже смерти. Она осталась жива. Маленькая, жалкая, почти задушенная. И поэтому больнее.

Я смотрела на трещину в потолке и понимала: никто не успеет. Они могут приходить ещё десять раз. Люси спрячет меня десять раз. Дети будут визжать. Джордж будет зажимать мне рот. А люди герцога будут уходить. Снова. И снова. И снова.

Значит, ждать нельзя. Ждать — значит умереть здесь. Под сырой простынёй. С иглой в руке. С коркой хлеба на коленях.

Я медленно взяла эту корку. Она была твёрдая, как дерево. Я поднесла её ко рту и начала есть. Медленно. Крошка за крошкой. Не потому, что смирилась. Нет. Потому что для побега нужны силы. Потому что нога когда-нибудь выдержит. Потому что лес, каким бы страшным он ни был, всё равно был свободнее этой избы.

И если единственный путь к свободе лежал через боль, овраги, зверей