Брошенная невеста. Обманутая жена - Кристина Юрьевна Юраш

— Тихо!

Джордж прижал меня к себе, зажимая рот рукой. От него пахло потом, лесом, дымом и страхом. Огромная рука держала меня осторожно и одновременно крепко. Я чувствовала, как дрожит его грудь.

— Простите, госпожа, — прошептал он почти беззвучно.

— Быстрее! Остолоп! Шевелись! — прошипела Люси.

Он понёс меня через избу. Каждый шаг отдавался болью. Повязка на ноге сместилась, что-то горячее потекло по коже. Может, кровь. Может, мазь. Может, всё сразу.

Люси распахнула узкую низкую дверь возле печи. Из темноты пахнуло сыростью и плесенью. Каморка. Меня внесли внутрь, и я сразу почувствовала холод. Здесь не было печного жара. Только земляной пол, гнилые овощи, старые мешки, ржавые банки, мышиный помёт и мокрое дерево.

Джордж опустил меня на корточки и прижал к стене. Я попыталась вдохнуть, чтобы закричать. Его ладонь накрыла мой рот. Огромная. Шершавая. Пахнущая корой и золой.

— Не надо, — прошептал он мне в ухо. — Прошу. Не надо. Детей пожалей.

Я забилась. Слабо. Бесполезно. Нога дёрнулась, и боль стала такой яркой, что глаза наполнились слезами.

— Крепче держи! — донёсся из избы голос Люси. — Она хитрая!

Дверь коморки прикрылась. Не до конца. Осталась тонкая щель. Через неё я видела часть избы: край стола, ножку лавки, нижнюю половину двери, детские ноги, Люсины юбки. Она двигалась быстро. Слишком быстро для женщины, которая только что казалась уставшей до костей.

— Тим! — зашипела она. — Реви!

— Чего? — испуганно спросил мальчик.

— Реви, сказала! Тони, кашляй! А ты, Бэкки, миску урони. И чтоб шумели, как на пожаре! Дурейте, играйте!

Дети подчинились. Младший заревел первым. Тонко, противно, надрывно. Старший начал кашлять — сначала неуверенно, потом громче, до хрипа. Девочка уронила миску. Та покатилась по полу с деревянным стуком.

Люси подбежала к лежанке. Одёрнула простыню. Быстро сгребла в охапку ворох одежды, которую я штопала, и пнула ведро с картошкой под стол. Потом огляделась. Заметила каплю крови на простыне. Выругалась сквозь зубы, схватила тряпку и закрыла пятно.

Стук раздался снова. Теперь уже в дверь. Громкий. Властный. Не просьба. Приказ.

Люси выдохнула, пригладила платок, провела руками по переднику, и её лицо изменилось. Я видела это через щель. Как будто на неё надели другую кожу. Злость ушла. Жёсткость спряталась. Губы растянулись в виноватую, жалобную улыбку. Плечи чуть ссутулились. Глаза стали влажными.

Она открыла дверь.

— Ой, господа… — голос её стал мягким, сладким, почти плачущим. — Да что ж такое среди ночи? Проходите, коли надобность. У нас тут бедно, простите уж… Дети малые, шумят без меры… разыгрались тут…

В избу вошли двое мужчин. Я видела только сапоги. Хорошие сапоги. Кожаные, тёмные, с налипшей на каблуки грязью. Не крестьянские. Один шагнул внутрь, остановился. Второй остался ближе к двери.

— Люси Смит? — спросил первый. Голос был усталый. Хриплый. Голос человека, который слишком долго кричал в лесу.

Смит. Вот ирония! Мне вдруг стало горько и смешно.

— Я, господин. А что такое? Мы люди честные. Если насчёт леса, так у нас лицензия есть. Мы всё по закону. Сейчас бумагу покажу. С печатью герцога. Больше, чем нужно леса не берем.

Джордж рядом со мной напрягся. Его ладонь сильнее прижалась к моему рту. Я застонала в его пальцы. Он вздрогнул.

— Не нужно бумаги, — сказал мужчина. — Мы не за этим.

— А я уж испугалась, — засуетилась Люси. — А то ведь как бывает? Бедного человека сразу виноватым делают. А мы лицензию недавно обновили. Деньги последние отдали. Лесом пользуемся по праву, ваша милость. По праву. Ни лишней веточки…

— Женщину не видели? — перебил второй.

Люси замолчала. Совсем на мгновение.

— Женщину? — переспросила она.

— Молодую. Раненую. Возможно, в дорогом платье…

Он не договорил. У меня перед глазами потемнело.

Я попыталась закричать. Джордж тут же прижал меня сильнее. Его другая рука легла мне на плечо, удерживая. Я слышала, как он дышит — быстро, неровно, почти со стоном.

— Не надо, — прошептал он мне в волосы. — Не надо…

— Я слышал, как мы подъехали, что здесь кто-то кричал, — заметил еще один голос. Я не видела его.

— А! Так это дети! Вон, негодники! Спать не уложишь… А попробуй голодных спать уложи… Вот и дуреют…

Дети заорали громче. Младший визжал так, будто его резали. Старший кашлял, захлёбываясь. Девочка стала орать: «Я здесь!».

— Нашёл! Нашёл! Я в домике! — кашлем отозвался голос Тима.

— В прятки играют, поганцы, — засуетилась Люси. — Я им сейчас поиграю…

— Тихо вы! — прикрикнула Люси для вида. Потом снова к мужчинам, ласково, с испуганной услужливостью: — Простите, господа. У нас младший хворает, кашель страшный. Ночи не спим. Так вы говорите — женщину?

— Герцогиню Арундел, — сказал первый.

Мир остановился. Герцогиню. Меня. Он ищет не ширму. Не ошибку. Не пропавшую вещь. Жену.

Я не хотела думать об этом. Не имела права. Но сердце всё равно рванулось вперёд, к этим сапогам за щелью, к чужим голосам, к двери, за которой было спасение.

— Ох, святые силы… — Люси ахнула так натурально, что я бы поверила, если бы не знала её. — Так это правда? Герцогиня пропала?

— Вы не слышали?

— Слышала, господин, слухи ходят. Да кто ж слухам верит? У нас тут лес, новости изредка залетают. В городе слышала. А чтоб сама герцогиня… Ой, беда-то какая.

— Крики в лесу слышали?

— Нет, господин.

— Лошадь ночью видели?

— Лошадь? Нет. У нас своих-то нет, кроме старой клячи. Да и та хромая. К зиме, видимо, помрёт… На что новую брать — не знаю. Денег нет…

— Раненая женщина к вам не приходила?

— К нам? — Люси даже рассмеялась. Тихо, испуганно. — Да вы посмотрите, господа, куда ей к нам? Тут и здоровому-то человеку делать нечего, не то что герцогине. Мы бедно живём. Очень бедно. Вот последнее доедаем.

Она, наверное, показала на стол. Я видела, как один из мужчин шагнул дальше. Его сапог остановился возле ведра. Того самого, которое Люси не успела полностью спрятать. Картофельная кожура. Мои очистки.

Я замерла. Мужчина молчал. Люси тоже заметила.

— Картошка, — быстро сказала она. — Вот решила гнилье достать. Авось отварится…