Брошенная невеста. Обманутая жена - Кристина Юрьевна Юраш

Я уснула, чувствуя, как память снова окунает меня в воспоминания о бульоне и свежих булочках. О руке на моей талии, о дыхании герцога совсем близко.

— Слышь, чё я подумала, — послышался голос Люси. — За мёртвую тоже награду дают.

Джордж долго молчал.

— Не говори так.

— А что я такого сказала? — прошипела она. — Сама она всё равно не жилец. Нога гниёт, жар начнётся, помрёт у нас на руках — и что тогда? Просто надо сделать так, чтоб померла не здесь.

— Люси…

— Снесёшь в овраг. Полежит денёк-другой. Звери её обглодают. Потом я к герцогу в ноги. Мол, муж нашёл. И денежка нам. И ему радость. Хоть мёртвая, а жена нашлась.

Джордж молчал, а потом произнёс:

— Я не хочу её убивать.

— Ох, не хочет он! Вы на него поглядите! А в городе жить хочешь? Домик прикупим, детей на ноги поставим. Ты же мне когда-то обещал, что жить буду как сыр в масле кататься. Что-то я ни сыра, ни масла не вижу. У нас дом. Видать, всё истаскала!

А я лежала с закрытыми глазами и понимала: если он сказал «не хочу», значит, уже думал, что сможет.

Глава 110. Дракон

На карте лес выглядел слишком простым.

Плотный, пожелтевший от времени пергамент, туго натянутый на дубовую раму. Зелёные пятна густых чащ, тонкие чёрные линии троп, голубые жилки ручьёв, серые отметины оврагов. На карте всё было послушным, мёртвым и подконтрольным. Лес умещался на этом столе. Его можно было прижать ладонью, разделить на квадраты, обвести пером, отдать приказ: северную просеку — прочесать, южную балку — проверить, старую дорогу — перекрыть.

На карте не было сырости. Не было мха, скрывающего гнилые ямы. Не было звериных чащоб, где человек исчезает, не успев крикнуть. Не было крови. И не было её голоса, который теперь звучал у меня в голове громче, чем шум дождя за окнами.

Я смотрел на пергамент уже столько часов, что линии начали плыть, распадаясь на чёрные мурашки. Свечи выгорели почти до основания. Густой воск стекал на серебряные подсвечники мутными потёками, застывая уродливыми наростами.

Кто-то менял свечи. Кто-то приносил новые рапорты. Кто-то уходил, шаркая мокрыми сапогами. Кто-то возвращался, пахнущий прелой листвой и озоном.

Люди двигались вокруг меня, но я почти не видел лиц. Только грязные подолы плащей. Только дрожащие от холода и усталости руки. Только следы, которые они оставляли на моём паркете.

Карта была покрыта моими отметками.

Красный сургуч — место, где конюхи приняли Счастливицу. Лошадь вернулась одна.

Чёрная тушь — липкие, пахнущие медью пятна на кожаной луке седла.

Синий карандаш — грязный, намокший обрывок голубого шёлка, найденный у терновника.

Жёлтые точки — дома лесников, арендаторов, дровосеков, углежогов. Всех, кто имел право дышать воздухом в моих владениях.

В моих владениях.

Я усмехнулся бы, если бы мышцы лица ещё помнили, как это делается.

Мой лес. Моя жена пропала в моём лесу. Моя жена истекала кровью где-то среди моих деревьев, моих оврагов, моих дорог. И я, хозяин этих земель, не мог её найти.

— Ваша светлость.

Голос Хартли прозвучал сбоку тихо, но отчётливо. Я не повернул головы, продолжая сверлить взглядом серое пятно северной балки.

— Что?

— Вам нужно поесть.

На стол рядом с картой, стараясь не задеть пергамент, поставили серебряный поднос. В воздух ударил густой, тёплый запах мясного бульона, печёного лука и свежего хлеба.

И на мгновение меня накрыло воспоминанием так резко, что пальцы сами сжались, до хруста уперевшись в край стола.

Ирьяна за столом. Я подношу ложку к ее рту, к ее губам. И она принимает ее… Я помню, как она облизывала губы, как вздыхала, глядя на свои замотанные руки. И мне ужасно нравилось ее кормить с ложечки. Было в этом что-то такое, чего раньше я никогда не делал.

Я тогда думал, что даю время. Себе и ей. Ей, чтобы привыкнуть ко мне. Себе, чтобы разобраться и понять, почему эта женщина кажется мне особенной? Почему я стал реже думать о ее сестре, словно она стала каким-то фоновым шумом. Почему я смотрю ей в глаза, пытаясь найти в них что-то, что она подарит только мне.

Теперь я знал правду. Молчание тоже может быть ножом. Я просто резал её по кусочкам, сидя напротив, и называл это терпением.

— Уберите, — сказал я, не отрывая взгляда от карты.

— Ваша светлость, вы не ели почти двое суток. Если вы…

— Моя жена сейчас в лесу. Голодная, замёрзшая, раненая, — с раздражением произнёс я.

Он замолчал. Тишина в кабинете стала ватной, давящей. Я наконец поднял глаза.

Дворецкий стоял напротив, прямой, как всегда, но лицо его осунулось, словно за эти сорок восемь часов он тоже потерял что-то своё, что нельзя было вернуть.

— А я тут есть, значит, должен? — спросил я. Голос звучал чужим — хриплым, плоским.

Хартли медленно опустил взгляд на поднос.

— Потому что, если вы рухнете, искать её станет некому.

Я смотрел на него. Он выдержал этот взгляд. Храбрый человек. Глупый. Храбрый.

— Я не рухну.

— Ваше тело может быть иного мнения, милорд, — осторожно заметил Хартли.

— Тогда я заставлю его передумать, — отрезал я, отвергая эту заботу.

Хартли вздохнул. Очень тихо, почти незаметно. Так вздыхают старые слуги, которые знают своего хозяина слишком давно и понимают: сейчас говорить бесполезно, упрямство хозяина сильнее законов природы.

— Поднос оставить? — в голосе дворецкого была надежда.

— Нет, — резко ответил я. — Не надо.

Он взял поднос, но у самой двери остановился, словно колеблясь, нарушать ли субординацию. Слуга открыл дверь и что-то шепнул Хартли.

— Капитан Рейн вернулся с северной балки, — объявил дворецкий.

— Зовите! Живо!

Хартли вышел, бесшумно притворив тяжёлую створку. Я снова опустил взгляд на пергамент. Северная балка была обведена дважды, линия была рваной, нервной. Там начинались старые охотничьи тропы. Там земля превращалась в предательскую кашу после дождей. Там даже опытные егеря ходили, держась за корни деревьев.

Ирьяна могла оказаться там? Она, которая боялась слишком резко тянуть поводья. Она, которая впервые училась слушать лошадь. Она, которая смеялась, когда Счастливица осторожно тянулась к яблоку с её ладони, щекоча пальцы бархатными губами.

Я закрыл глаза. На миг.

И сразу увидел кровь.