Брошенная невеста. Обманутая жена - Кристина Юрьевна Юраш

— Ирьяна?

Голос прозвучал громче. Комната не ответила.

Я сделал шаг внутрь. Потом ещё один. Взгляд сам метнулся к ширме. К гардеробной. К двери в умывальную.

— Ирьяна, — позвал я снова, уже резче.

Я прошёл к гардеробной и распахнул дверь. Пусто. Только платья, висящие ровными рядами. Голубого платья не было. Я отвернулся так резко, словно эта зияющая пустота могла обжечь взгляд.

Умывальная. Пусто. Там ещё пахло водой, мылом и чем-то цветочным. Её запахом. Слабым. Ускользающим.

Я вернулся в спальню. На несколько секунд остановился посреди комнаты и прислушался. Может, она вышла к Норе. Может, попросила принести воды. Может, просто не смогла оставаться здесь и ушла в соседнюю гостиную.

Может.

Слишком много “может”. И каждое было хуже предыдущего.

Я вышел в коридор.

— Нору, — сказал я ближайшему лакею, который прибежал на шум и стоял под дверью.

Он вздрогнул, растерявшись.

— Немедленно.

Лакей бросился выполнять приказ. Я остался стоять у двери. Сердце билось слишком быстро. Неприлично быстро для человека, который привык сохранять лицо даже перед смертью.

Через несколько минут по коридору послышался торопливый бег. Нора появилась в наспех наброшенной шали, с выбившимися из косы волосами и испуганным лицом.

— Ваша светлость?..

— Где герцогиня? — спросил я.

Горничная побледнела.

— В… в спальне, ваша светлость, — дрогнул ее голос.

Я молча отступил, открывая ей проход. Нора вошла. И застыла. Её взгляд метнулся к пустой кровати. К креслу. К ширме. К гардеробной. Она сделала несколько шагов, будто могла найти хозяйку за воздухом, за складкой занавески, за собственной надеждой.

— Госпожа? — позвала она. — Леди Ирьяна?

Тишина.

Нора обернулась ко мне. В её глазах уже стоял страх.

— Она… она была здесь, ваша светлость. Когда вы ушли, я… Я не заходила. Она сказала, что не нужно. Я думала, она легла спать.

— Она не легла.

Слова прозвучали тихо. Слишком тихо.

Нора прижала ладонь ко рту.

— Поднять весь дом, — сказал я. — Никто не уснёт, пока её не найдут!

Голос стал другим. Чужим. Герцогским. Тем самым голосом, который не оставлял места для вопросов.

— Всех. Сейчас же. Проверить комнаты, коридоры, лестницы, сад, зимнюю галерею. Никого не выпускать за ворота. Никого. Разбудить управляющего. Хартли ко мне.

Нора сорвалась с места.

Через несколько минут дом проснулся. Нет. Не проснулся. Вскрикнул. Сначала где-то хлопнула дверь. Потом ещё одна. По коридорам побежали шаги. Женские голоса, мужские, шёпот, вопросы, короткие приказы. Лакеи несли лампы. Горничные запахивали халаты. Кто-то плакал уже заранее, не зная, о чём именно, но понимая, что в доме герцога Арундела ночью не поднимают всех без причины.

Я стоял у лестницы и слушал. Каждый звук был слишком медленным. Каждый человек двигался слишком медленно.

— Ваша светлость, в малой гостиной нет.

— В зимней галерее нет.

— В библиотеке нет.

— В купальне нет.

— В саду у фонтана не видели.

— У южного выхода никто не проходил.

Не видели. Нет. Не проходил. Каждое “нет” ложилось внутрь камнем.

Хартли появился последним. Нет, конечно. Он не опоздал. Он просто пришёл именно тогда, когда уже знал достаточно, чтобы не задавать глупых вопросов.

— Ваша светлость.

— Герцогини нет.

— Я понял.

Он побледнел. Едва заметно. Но я видел. За двадцать лет я видел, как Хартли видел смерть, пожар, болезни. Он не бледнел. Сейчас побледнел.

— Все выходы перекрыты, — сказал он. — Слуги проверяют дом и парк.

— Конюшни?

Хартли повернул голову к ближайшему лакею. Тот сорвался с места раньше, чем ему успели приказать.

Я стоял. Ждал. Время стало вязким. Густым. Оно больше не текло. Оно капало, как кровь с края ножа.

И вдруг снизу, со стороны чёрного хода, раздался топот. Быстрый. Неровный. Кто-то бежал так, словно за ним гналась смерть.

В холл влетел конюх. Молодой парень, кажется, Тобин. Рыжий. Веснушчатый. Всегда краснел, когда Ирьяна благодарила его за яблоки для Счастливицы. Сейчас он был белым как полотно.

— Ваша светлость!

Я повернулся к нему.

— Что?

Он сглотнул. Губы у него дрожали.

— Счастливица пропала.

Мир остановился. Не образно. На самом деле. Я перестал слышать шаги. Голоса. Даже собственное дыхание.

— Что ты сказал?

Конюх отступил на полшага и дрогнувшим голосом произнёс:

— Счастливицы нет в стойле, ваша светлость. Седло… седла тоже нет. И уздечки.

Нет. Нет. Нет.

Ирьяна. Она только научилась держаться в седле. Она только вчера сделала свой первый круг по двору. Одна. Без поддержки. Только вчера смеялась, когда Счастливица упрямо тянулась к карману с яблоками. Я сам подсаживал её. Моя ладонь помнила её талию. Её лёгкий испуганный вдох. То, как она оборачивалась через плечо и говорила, что сама справится, хотя я понимал, что до “сама справлюсь” ещё месяц тренировок.

Она не могла уехать одна. Не ночью. Не в лес. Не после всего.

Я сорвался с места. Не помню, как спустился по лестнице. Не помню, кто бросился за мной. Хартли, кажется, сказал что-то. Я не услышал.

Во дворе было холодно. Ночной воздух ударил в лицо мокрой травой и камнем. Фонари дрожали на ветру. Где-то в темноте заржала лошадь.

Конюшня была открыта. Двери распахнуты настежь. Внутри горели лампы, конюхи метались между стойлами, кто-то держал поводья испуганных лошадей, кто-то бормотал молитву всем богам от любой напасти.

Стойло Счастливицы было пустым.

Я подошёл к нему. Медленно. Слишком медленно для того ужаса, который уже рвал грудь изнутри. Солома была примята. На крюке не висела уздечка. Седла не было.

И рядом со стойлом стояла перевёрнутая бочка.

Я остановился. Бочка была старая, широкая, с железными обручами. Обычно её держали у стены, туда складывали щётки, тряпки, всякую мелочь. Теперь она стояла у самого бока стойла. Чуть накренившись. На краю была светлая царапина — свежая. Будто кто-то ставил ногу, поскользнулся, снова попытался.

Я смотрел на неё и видел не бочку. Видел Ирьяну. Как она стоит в темноте одна, в платье, которое не предназначено для побега. Как тянется к седлу. Как борется с ремнями. Как подставляет бочку, потому что рядом нет меня. Потому что раньше я подсаживал её сам. Ладонь под её локоть. Вторая — на талию.

— Осторожнее, — говорил я.

И она сердито отвечала:

— Я справлюсь.

Теперь она справилась.