Брошенная невеста. Обманутая жена - Кристина Юрьевна Юраш

Но одну дверь я мог закрыть уже сейчас.

И должен был закрыть. Не ради себя. Не ради гордости. Ради женщины наверху, которая ненавидела себя за то, что поверила мне. Я не мог вернуть ей веру этой ночью. Но я мог сделать так, чтобы завтра утром, когда она откроет глаза, в этом доме и в моей жизни не было никого, кто напоминал бы ей о том, почему она перестала верить.

Я спустился по лестнице. Камень ступеней был холодным даже через подошвы сапог. Фонари в коридоре горели тускло, фитили опущены низко, и тени ложились на стены длинными, кривыми фигурами, похожими на людей, которые стоят и ждут, не зная, чего именно.

Дверь малой гостиной была приоткрыта.

Я толкнул её.

Глава 103. Дракон

Дверь малой гостиной открылась без звука.

В этом доме ничто не скрипело без моего разрешения — ни двери, ни ступени, ни слуги, ни гости, слишком хорошо понимавшие, в чьи стены вошли.

И всё же порог я переступил с тем чувством, с каким входят в склеп: ожидая, что воздух внутри окажется тяжелее, чем снаружи.

Так и вышло.

Пахло розами — теми самыми, тяжёлыми, которые Миранда всегда предпочитала. Запах въелся в обивку кресла, в ковёр, в самый воздух, словно она сидела здесь не полчаса, а годы. У камина горели два полена, уложенные крест-накрест, и их ровный, почти сонный треск казался единственным живым звуком в комнате.

Миранда сидела в моём кресле.

Не в гостевом, не на диване, не у столика, где обычно располагались дамы, которым требовалось переждать дождь или дождаться экипажа. В моём. В том самом, тёмно-зелёном, с потёртым на подлокотнике бархатом, в котором я иногда читал поздно вечером, когда не хотел возвращаться в спальню.

Под её локтем, на кожаной закладке, лежала книга, которую я не дочитал — трактат о границах северных поместий, скучный, как ноябрьский дождь. Она даже не взглянула на него.

Перчатки она сняла и положила рядом — одну поверх другой, аккуратно, словно это были не перчатки, а маленькие ручные зверьки, которых она уложила спать.

Пальцы грели о фарфоровую чашку, тонкую, почти прозрачную на свету, с золотой каёмкой по краю. На блюдце лежала долька лимона, выжатая почти до белой горечи — мякоть превратилась в сухую, жалкую губку. Рядом стояла тарелка с пирожными: миндальные, с вишнёвой начинкой, те самые, которые Нора заказала для вечернего чая.

Миранда не притронулась ни к одному.

Разумеется. Миранда никогда не ела, когда хотела, чтобы на неё смотрели.

Она подняла глаза, и я увидел, как огонь камина отразился в её зрачках двумя крошечными, дрожащими огоньками. И улыбнулась.

— Я знала, что вы придёте.

Когда-то эта улыбка могла бы остановить мне дыхание.

Теперь улыбка только раздражала.

Не так, как раздражает глупость или непослушание слуги. Иначе — как раздражает звук капающей воды в комнате, где только что умер человек. Тихое, назойливое, неуместное напоминание о том, что мир продолжает делать вид, будто ничего не случилось.

Наверху, за двумя этажами каменных стен, моя жена сидела на краю кровати и ненавидела себя за то, что позволила себе поверить мне. А здесь, в тёплой, натопленной гостиной, сидела женщина, которая считала моё появление началом новой сцены. Её сцены.

— Вы ошиблись, графиня.

Улыбка дрогнула. Совсем чуть-чуть, на долю секунды, как пламя свечи, когда кто-то резко открывает окно.

— В чём же?

Я вошёл в комнату и остановился у двери. Не стал подходить ближе. Не хотел давать ей даже возможности представить, что между нами всё ещё существует расстояние, которое можно сократить.

— Я пришёл не для того, чтобы вымаливать у вас прощение.

Она медленно поставила чашку на блюдце. Фарфор звякнул — тонко, почти музыкально, с тем особенным звуком, с каким звенит только очень дорогой фарфор, сделанный руками, которые давно превратились в прах.

— Правда? — спросила она мягко. — А мне показалось, вы всё-таки передумали.

Я посмотрел на неё. На эту мягкость. На эти влажные глаза. На этот дрожащий голос. Как же долго мне казалось, что в этом есть доброта. Что в этом есть нежность. Что в этом есть хрупкость.

Теперь я видел только привычку. Привычку получать. Привычку ждать, что мир сам подаст ей руку, подставит кресло, распахнёт двери и извинится за то, что заставил ждать.

— Я пришёл проследить, чтобы вы уехали.

Миранда замерла. Улыбка исчезла не сразу. Она держала её на лице ещё несколько секунд, упрямо, почти отчаянно, как держат на плечах шаль, когда холод уже пробрался до костей и шаль давно не греет, но снять её — значит признать, что холодно.

Потом улыбка осыпалась.

— Вы не говорите серьёзно.

— Говорю.

— Олвинд…

— Герцог Арундел!

Она резко вдохнула. Я забрал у неё то, что она считала своим по праву рождения.

Миранда медленно поднялась. Платье — голубое, то самое, с серебряной вышивкой по подолу, — мягко соскользнуло с кресла, ткань легла складками у её ног, как вода. Даже сейчас она умела вставать красиво. Так, чтобы свет камина скользнул по щеке, чтобы ресницы отбросили тень, чтобы тонкая шея казалась беззащитной. Раньше я бы заметил это первым. Раньше я бы замер, поражённый, как мальчишка, впервые увидевший, как женщина поправляет волосы.

Теперь заметил — и ничего не почувствовал. Только сухое, почти деловое наблюдение: она всё ещё играет. Даже когда проигрывает.

— Вы хотите унизить меня? — тихо спросила она.

Я почти усмехнулся. Унизить. Странное слово из её уст. Она произносила его так, словно унижение было редкой болезнью, которая впервые коснулась её кожи, словно она не знала, каково это — когда отец бьёт тебя при гостях, потому что ты испортила платье, которое стоило целое состояние.

И я снова увидел Ирьяну.

У алтаря. На полу. С вином на платье, с отцовской пощёчиной на щеке, с обрезанными волосами.

— Нет, — сказал я. — Я хочу, чтобы вы покинули мой дом.

— Ваш дом, — повторила Миранда.

В её голосе появилась острота. Вот теперь она злилась. По-настоящему. Не красиво. Не для сцены. Просто злилась, потому что мир вдруг отказался исполнять её роль.

— Забавно. Сегодня утром, полагаю, вы были бы рады видеть меня здесь.

— Сегодня утром я был глупее.

Она побледнела. Я видел, как кровь отливает от её лица,