Брошенная невеста. Обманутая жена - Кристина Юрьевна Юраш

Я молчал. Хартли тоже. Часы на каминной полке отмеряли секунды — ровные, безразличные, чужие всему, что происходило в этой комнате.

Наконец она взяла накидку. Тёмно-синюю, с серебряной застёжкой в виде дракона. Миранда надела её так, словно это была корона, словно она всё ещё была королевой этого дома, этого вечера, этой сцены.

Хартли шагнул вперёд.

— Позвольте, графиня.

— Не прикасайтесь ко мне, — огрызнулась она.

— Как пожелаете, — невозмутимо ответил дворецкий, убирая руку.

Он поклонился так безупречно, что в этом поклоне было больше оскорбления, чем в прямой насмешке. Я знал этот поклон. Хартли кланялся так только тем, кого считал ниже себя по рождению, даже если по статусу они были равны ему или даже выше.

Миранда прошла к двери. У самого порога остановилась. Не обернулась.

— Я буду уезжать очень медленно, — сказала она. — Вы ещё успеете передумать.

Я не ответил.

Она всё-таки обернулась. Я видел, как ей нужно было последнее слово. Как воздух нужен. Как зеркало. Как зрители. Без последнего слова она не могла уйти — это было всё равно что уйти, не закрыв дверь.

— И когда вы поймёте, что потеряли, — добавила она, — не приходите ко мне.

Я смотрел на неё.

— Передайте графу Эмери мои соболезнования, — сказал я.

Она вздрогнула так, словно я ударил её. Хартли опустил глаза. Впервые за вечер я мог поклясться: он едва не улыбнулся.

Миранда вышла.

Я остался в малой гостиной. На столике остывал чай. С лимоном. Запах цедры смешивался с запахом роз, и от этой смеси становилось почти дурно — сладко, приторно, тошнотворно.

Я подошёл к креслу, в котором она сидела, и посмотрел на чашку. На тонкий ободок помады, оставшийся на фарфоре. На дольку лимона, выжатую до сухой, жалкой кожуры.

Странно. Когда-то мне казалось, что я не переживу, если эта женщина уйдёт. Теперь она уходила. И всё, что я чувствовал, было желание открыть окна. Проветрить комнату. Дом. Себя.

За окнами послышались шаги на крыльце. Потом голос кучера — низкий, спокойный, профессиональный. «Домой, Томас! Только медленно!» — приказала она.

Шорох юбок. Хартли говорил тихо. Вежливо. Безукоризненно. Я знал каждое его слово наперёд, хотя не слышал их: «Прошу вас, графиня. Осторожно, ступенька. Ваша светлость желает вам доброй дороги».

Дверца кареты закрылась.

Я подошёл к окну.

Карета стояла у крыльца, чёрная, лакированная, с гербом Эмери на дверце — чаша и птица, которые я теперь видел каждый раз, когда закрывал глаза. Миранда сидела внутри, не опустив шторку. Разумеется. Она смотрела на дом. На окна. На меня. Ждала. Даже сейчас. Даже после всего.

Лошади тронулись не сразу. Кучер получил распоряжение ехать медленно. Или она сама приказала ему. Колёса скрипнули по гравию — медленно, почти неохотно, как будто сами лошади понимали, что их хозяйке некуда спешить.

Карета покатилась к воротам. Медленно. Очень медленно. Так медленно, что любой другой мужчина мог бы успеть выйти. Спуститься по ступеням. Крикнуть. Остановить. Вернуть.

Я стоял у окна. Не двигался.

Карета миновала фонтан, мраморный, с тритонами, который я не любил с детства, потому что вода в нём всегда была слишком холодной. Потом каменных львов у поворота. Потом ворота. Они открылись — медленно, почти торжественно.

На мгновение карета остановилась у самой границы света — там, где кончались фонари поместья и начиналась тёмная дорога.

Ворота закрылись.

И только тогда я понял, что в груди стало тише. Не легче. Нет. До лёгкости было далеко. Просто одна боль перестала притворяться любовью. Она никуда не делась — просто перестала врать.

Дверь за спиной открылась.

— Графиня Эмери покинула поместье, ваша светлость, — произнёс Хартли.

— Я видел.

— Прикажете убрать чай?

Я посмотрел на чашку. На этот тонкий ободок помады. На этот лимон. На это пирожное, к которому она не притронулась. На всё это — на эту маленькую, жалкую инсценировку, которую она устроила в моём доме, в моём кресле, с моей книгой.

— Выбросить.

Хартли чуть приподнял бровь.

— Чашку, ваша светлость?

— Всё. Пирожные. Лимон. Чай. Закладку — тоже.

Он помолчал. Совсем короткое мгновение. Потом поклонился.

— Разумеется.

Я вышел из гостиной. Хартли остался внутри — я слышал, как он тихо, методично убирает со стола, и каждый звук был безупречен, как и он сам.

Теперь нужно было подняться наверх. К Ирьяне. Не говорить. Не объяснять. Просто убедиться, что она всё ещё там. Что она спит. Что утро действительно будет.

Я пошёл к лестнице, и с каждым шагом мысль становилась всё навязчивее. Утром. Утром я найду слова. Утром я не позволю себе прятаться за приказами. Утром скажу правду. Всю. Даже если она возненавидит меня ещё сильнее. Даже если она никогда меня не простит. Даже если Миранда была права.

Я поднялся на второй этаж. Коридор был пуст. Тих. Слишком тих. Стены, обшитые тёмным штофом, поглощали звук моих шагов, и я шёл, как призрак, как чужак в собственном доме. Портреты предков смотрели на меня с тем спокойным превосходством, с каким смотрят на того, кто давно перестал быть достойным своего имени.

И впервые за этот вечер тишина показалась мне не наказанием.

А предупреждением.

Глава 105. Дракон

Я остановился перед дверью спальни Ирьяны и несколько секунд смотрел на тёмное дерево, на тонкий изгиб ручки, на едва заметный отблеск лампы в полированной поверхности.

Утром.

Я снова повторил это про себя, как человек повторяет молитву, в которую уже не верит, но боится замолчать.

Утром я найду слова и скажу правду. Утром я попрошу не прощения даже — возможности заслужить право однажды попросить его.

Я поднял руку и постучал.

Тихо. Один раз. Другой.

Ответа не было.

Я ждал. Глупо. Смешно. Стоял перед дверью собственной жены и ждал разрешения войти.

“Она спит!” — думал я, но дракон внутри ворочался, требуя немедленно открыть дверь и проверить. Всё проверить.

Я нажал на ручку. Дверь открылась бесшумно.

— Ирьяна?

Комната встретила меня полумраком. Свеча на туалетном столике почти догорела. Пламя было маленьким, нервным, оно дрожало на чёрном фитиле, будто тоже устало держаться. У камина тлели угли. На полу возле зеркала ещё лежали жемчужины. Белые. Мёртвые. Рассыпанные по паркету, как мелкие кости.

Кровать была пуста.

Сначала я не