Брошенная невеста. Обманутая жена - Кристина Юрьевна Юраш

Я прошёлся по кабинету снова.

Окно было открыто. Ночной воздух заходил в комнату, принеся с собой запах мокрой травы, холодной земли и чего-то ещё — того самого, горьковатого, хвойного. Я вспомнил, как обещал ей, что уже скоро мы вместе будем скакать по лесу. Я дёрнул створку и закрыл. Замок щёлкнул сухо.

Я скажу ей, что она не замена.

Я скажу ей, что Миранда больше ничего не значит.

Я скажу ей, что сегодня, когда Миранда потянулась ко мне, я не почувствовал ничего. Ничего. Ни желания. Ни боли. Ни сожаления. Только стыд. Перед женой.

Я остановился посреди комнаты.

Нет. Даже это прозвучит мерзко. Словно я пришёл хвастаться тем, что отказался от её сестры. Словно Ирьяна должна быть благодарна за то, что я наконец разобрался в собственных чувствах, когда она уже истекла болью внутри.

Я ударил кулаком по каминной полке.

Не сильно. Но мрамор звякнул под костяшками — глухо, обиженно, как вещь, которую несправедливо обвинили. Боль прошла по руке до локтя, тёплая, честная. Хорошо. Пусть болит. Я заслужил куда больше.

Я должен был сказать правду раньше. В первую ночь. Нет. Ещё до свадьбы. Когда взял её руку у алтаря — ту руку, пальцы которой были ледяными, несмотря на жаркий день. Когда увидел на её щеке след от удара. Когда понял, что её семья готова продать её второй раз за вечер, лишь бы сделка состоялась.

Я должен был сказать: «Я не святой спаситель. Я тоже пришёл сюда с чужим именем в сердце».

Но я промолчал. Потому что мне было удобно выглядеть благородным. Потому что рядом с её семьёй даже моё молчание казалось милостью. А молчание не было милостью. Молчание было отложенным ударом. И сегодня он настиг её — не через мою руку, а через мои слова, которые она услышала за дверью.

Я подошёл к столу, взял чистый лист бумаги. Плотный, дорогой, с водяным знаком — герцогская лилия, едва заметная на просвет. Перо легло в пальцы привычно. Я умел писать приказы. Умел писать распоряжения. Умел одним росчерком менять чужие жизни.

Но сейчас белый лист смотрел на меня с почти насмешливой пустотой.

«Ирьяна…»

Я написал её имя. И остановился.

Что дальше?

Прости? Слишком мало. Я виноват? Слишком поздно. Останься? Слишком эгоистично. Позволь мне всё исправить? А чем? Голубой цвет она ненавидела. Жемчуг ненавидела. Мои прикосновения теперь тоже. Что осталось? Что я мог ей дать, что не было бы отравлено моим «вначале»?

Перо висело над бумагой. Чернильная капля на кончике разбухала, тяжелела, и я смотрел на неё, как смотрят на вещь, которая вот-вот упадёт и всё испортит, но не могут пошевелиться, чтобы предотвратить.

Капля упала.

Растеклась по бумаге тёмным, неровным пятном, поглотив последнюю букву её имени. Я смотрел на это пятно и думал: вот так же я поступил с ней. Пришёл с каплей прошлого и позволил ей растечься по всему, что могло бы стать нашим.

Я медленно отложил перо. Чернила ещё не успели высохнуть. Буквы блестели в свете лампы, живые, тёмные.

Ирьяна.

Одно имя. Единственное слово, которое я сейчас мог написать честно.

В дверь постучали.

Не громко. Не робко. Ровно столько раз, сколько нужно, чтобы не нарушить тишину, но быть услышанным. Я знал этот стук. Двадцать лет этот человек стучал в мои двери именно так.

— Войдите.

Дворецкий вошёл бесшумно. Лицо его было спокойным. Настолько спокойным, что я сразу понял: новости мне не понравятся. Хартли всегда был спокоен. Когда умирала моя мать — спокоен. Когда горело западное крыло — спокоен. Спокойствие было его бронёй, и сейчас он выглядел спокойным, как надгробная плита.

— Уехала? — с раздражением спросил я.

Он поклонился. Чуть глубже, чем обычно.

— Нет, ваша светлость.

Я медленно выпрямился.

— Что значит — нет?

— Леди Миранда расположилась в малой гостиной.

Пауза. Очень короткая. Но в ней уже было достаточно. Достаточно для того, чтобы я услышал то, чего он не сказал: она не собирается уезжать.

— Расположилась? — переспросил я, сминая листок бумаги.

— Да, ваша светлость.

Я смотрел на него. Он смотрел чуть в сторону, почтительно и неподвижно, как человек, который давно научился не видеть того, что видеть не положено.

— Она пьёт чай, — добавил он.

Несколько секунд я молчал. В тишине кабинета я слышал, как тикают часы на стене — те самые, что достались мне от деда, с их тяжёлым, размеренным ходом, который я обычно не замечал, но сейчас каждый удар маятника отдавался в висках.

— Чай.

— С лимоном, ваша светлость.

В другое время я, возможно, оценил бы сухость его тона. Хартли не позволял себе иронии — никогда, ни при каких обстоятельствах. И то, что он добавил «с лимоном» именно так, с той еле уловимой интонацией, с какой сообщают о неизбежном, говорило мне больше, чем любые слова.

Наверху моя жена сидела на краю кровати и ненавидела себя за то, что поверила мне.

А внизу женщина, из-за которой эта ненависть получила имя, пила чай. С лимоном. В малой гостиной. В том самом кресле, где я иногда читал перед сном.

— Что она сказала? — спросил я.

— Что вы не выставите её силой.

Я закрыл глаза.

За веками стояла темнота, но не та, что приносит покой. Та, что приходит, когда ты смотришь внутрь себя и видишь там то, чего не хотел видеть. Миранда всё ещё играла. Даже теперь. Даже после всего. Она всё ещё была уверена, что достаточно задержаться в моём доме, достаточно красиво сесть у камина, достаточно дождаться, пока я остыну, — и мир снова повернётся к ней лицом.

Мир слишком долго поворачивался к ней лицом.

Хватит.

Я открыл глаза. Кабинет стал чётче. Запах кожи и чернил вернулся — резкий, требовательный, запах комнаты, где не было места сомнениям.

— Карета?

— Ждёт у крыльца, ваша светлость.

— Хорошо.

Я прошёл мимо Хартли к двери. Он не обернулся, не поклонился повторно, не сказал ни слова — он просто стоял там, где стоял, и это молчание было его способом сказать: я знаю, что вы сделаете правильно.

И впервые за этот вечер я точно знал, что делать.

Не как исправить всё. Не как вернуть доверие Ирьяны. Не как найти слова на утро. Этого я всё ещё не знал.