Брошенная невеста. Обманутая жена - Кристина Юрьевна Юраш

что и в начале разговора. Но теперь эта сталь была не щитом — а стеной. Стеной, за которую я прятался, потому что не умел говорить иначе. Не умел просить. Не умел признавать, что виноват.

— А я не хочу, чтобы ты был рядом! Я больше ничего не хочу! Я хочу развод! Немедленно!

Комната стала ледяной.

Не от сквозняка. От этих слов.

Развод.

Слово было коротким. Юридическим. Сухим. Но я услышал в нём другое. Она уходила. Не из дома даже. Из меня. Из всего, что только начало становиться настоящим. Из тех утренних уроков верховой езды, когда она, упрямая, красная от злости на себя, всё равно не сдавалась. Из тех вечеров, когда я ждал её шагов в коридоре. Из того момента в конюшне, когда она упала мне в руки и я понял, что не хочу её отпускать. Никогда.

— Нет, — сказал я.

Слишком жёстко. Слишком быстро.

Драконья сталь прорезалась в голосе раньше, чем я успел обуздать её. Та самая сталь, которой я говорил с теми, кто пытался отнять у меня то, что принадлежало мне. И я, глупец, использовал её сейчас — против неё. Против единственного человека, против которого она не должна была работать никогда.

— Развода не будет. Ни при каких обстоятельствах. Ты была, будешь и останешься моей женой.

Она выпрямилась.

И в её глазах вспыхнуло что-то такое, от чего мне стало стыдно ещё сильнее.

Презрение.

— Не женой. Ширмой. Уходите. Я больше не хочу с вами разговаривать.

Я хотел сказать, что она не ширма. Что уже давно не ширма. Что я сам не заметил, когда начал ждать её шагов, её голоса, её упрямого взгляда, её замечаний о счетах, её руки на шее лошади, её смеха, который она пыталась спрятать. Что она стала — центром. Тем, вокруг чего вращается всё остальное. Тем, ради чего я возвращаюсь в этот дом, который ещё неделю назад казался мне просто местом, где я сплю.

Но она уже не слушала.

И я сам был виноват, что мои слова потеряли цену. Виноват, потому что копил их, как дракон копит золото — не чтобы тратить, а чтобы просто знать, что они есть.

— Хорошо, — выдохнул я. — Поговорим утром.

Она опустилась на край кровати.

Не посмотрела на меня. Ни разу.

Я стоял несколько секунд. Смотрел на рассыпанный жемчуг. На её голые плечи. На волосы — те самые, которые она так старательно отращивала, которые Нора сегодня утром укладывала с таким старанием. На спину женщины, которую хотел удержать, но которой только что снова приказал вместо того, чтобы попросить.

И понял: я проиграл этот разговор.

Не Миранде. Не прошлому. Себе.

Если я останусь здесь хоть на минуту, я сделаю хуже. Ей нужно время… Просто время… А мне нужны слова… Поступки… Что-то, что способно ее убедить в том, что все изменилось.

Я вышел.

И только в коридоре позволил себе вдохнуть.

Воздух вошёл в лёгкие тяжело, с болью.

Утром, решил я.

Утром я найду слова.

Утром всё исправлю.

Глава 102. Дракон

Я не знал, что с этим делать.

Впервые за свою жизнь — не знал.

Кабинет встретил меня привычным запахом кожи, чернил и старого дерева. Запахом власти. Запахом решений, которые здесь принимались быстро, холодно и окончательно. Я провёл в этой комнате больше часов, чем в любой другой в доме. Здесь я стал герцогом. Здесь я научился не чувствовать.

Я всегда знал, что делать в этой комнате.

Кого наказать. Кого простить. Кому отказать. Кому позволить думать, что ему удалось меня убедить. Здесь всё было просто. Бумаги. Печати. Законы. Слова, которые стоили земель, денег, судеб.

Но сейчас на столе лежали письма, отчёты, приглашения, а я смотрел на них так, словно видел впервые. Буквы плыли. Сургучные печати казались каплями крови. Ничего из этого не имело значения.

Я прошёл к столу. Остановился. Сел. И тут же поднялся. Кресло скрипнуло за спиной тихо, почти укоризненно, как старый слуга, привыкший к моим привычкам и разочарованный тем, что я их нарушаю.

Я не мог сидеть.

Внутри меня ходил зверь. Не рычал. Не рвался наружу. Ходил. Туда-сюда. Туда-сюда. Как я сам. От окна к камину. От камина к столу. От стола к двери. К двери — и обратно.

Ковёр под ногами был мягким, тёмно-зелёным, с узором из переплетённых лоз, который я не выбирал — он достался мне вместе с домом, вместе с титулом. Мои сапоги тонули в ворсе бесшумно. Ни звука. Ни опоры. Как если бы я шёл по облаку, а не по полу собственного кабинета.

Смешно. Я велел Ирьяне поспать, а сам не мог выдержать даже тишины этой комнаты.

Утром, сказал я ей. Утром мы поговорим. Как будто утро могло исправить то, что я разрушил вечером. Как будто солнце, встав над крышей, могло подсказать слова, которые я не умел найти в темноте.

Я остановился у камина и положил ладонь на мраморную полку. Камень был тёплым. Слишком тёплым — жар от углей, давно превратившихся в пепел, всё ещё жил в нём, упрямый, цепкий. Я убрал руку. На коже остался след — не ожог, а просто ощущение, что кто-то прикоснулся ко мне без спроса.

Что я скажу ей утром?

Ирьяна, ты неправильно поняла.

Нет. Она поняла слишком правильно. Поняла так, как понимают правду — не разумом, а нутром, тем местом, где обман невозможен.

Ирьяна, всё было не так.

Ложь. Всё было именно так. Не полностью. Не до конца. Но достаточно. Достаточно, чтобы причинить боль, которая не заживает от «не до конца».

Ирьяна, вначале я действительно думал о вашей сестре, но потом…

Я сжал зубы. Потом. Проклятое «потом». Сколько боли можно спрятать в одном слове. Для меня «потом» было спасением. Объяснением. Доказательством, что всё изменилось.

Для неё «потом» ничего не значило. Потому что «вначале» она уже была ранена. Вначале она уже стояла у алтаря, брошенная одним мужчиной и выбранная другим из причин, которые теперь казались ей такими же унизительными, как те пощёчины, что её отец раздавал перед гостями.

Я вспомнил, как впервые увидел её у алтаря. Не Миранду. Ирьяну. Как она стояла — слишком прямая, слишком бледная, с глазами, которые смотрели не на жениха, а куда-то поверх его плеча, туда, где не было ничего, кроме пустоты. Я тогда подумал: гордость. Я тогда подумал: сильная. Я не