От перестройки до Путина. Третья русская смута - Александр Георгиевич Мосякин

«Напутствие» президенту

В той предвыборной кампании был еще один, кровавый аспект. Чтобы выиграть выборы, «царь Борис» и его камарилья развязали в декабре 1994 года «маленькую победоносную» войну в Чечне. Развязывал не он один, но решения принимал он, значит, ему и отвечать. Война убила, искалечила, сделала сиротами, беженцами и несчастными сотни тысяч человек. Грозный – утопавший в садах центр нефтеперерабатывающей и нефтехимической промышленности СССР – был превращен в разрушенный Сталинград, погибли десятки тысяч жителей города, хотя ни один завод и нефтепровод не пострадал. Сотни тысяч людей – представителей «не титульных» наций, подверглись в дудаевский Чечне этническим чисткам и геноциду. Больше всех досталось русским, которые в годы моей молодости были в городе большинством, а теперь там их почти не осталось.

Недавно на сайте «Это Кавказ» я наткнулся на рассказ коренного грозненца, инженера Алексея Шипулина – представителя пятого поколения Шипулиных, родившихся в Грозном, куда его предки переехали в 1876 году из казацкой станицы. Мои прадеды появились в Грозном примерно тогда же, вскоре после того, как в декабре 1869 года крепость Грозная (заложенная в 1818 г. генералом А.П. Ермоловым) стала городом. И вот что этот коренной грозненец «со стажем» поведал:

«В советские времена наша семья жила в Черноречье. Я там вырос и пережил Первую [„чеченскую“] войну. Тогда еще были живы наши дедушка и бабушка, они не хотели уезжать. Тогда многие остались в Черноречье. Вместе прятались в подъездах под сваленными бетонными плитами или спускались в подвалы. Мужчины дежурили по району – перекрикивались, проверяли, все ли живы или нет ли мародеров. Перебежками ходили за водой, скидывались, чтобы в каждой семье был хотя бы хлеб. Никто и никого не делил по национальности или религии.

Во время второй войны вопрос уже стоял так: останешься ты жив вообще или нет. Стариков тогда не стало, а соседи почти все побросали квартиры, дома и перебрались в более безопасные места. В конце 99-го мы тоже уехали в Ингушетию, но уже через год вернулись. Помню, я испытывал эйфорию и мысленно „толкал“ автобус, чтобы быстрее доехал: мне безумно хотелось домой!

В Чечне я никогда не сталкивался с серьезными конфликтами на национальной почве, если не считать единичных случаев, но такое случается везде. Зато часто сталкивался с неприязнью и озлобленностью на блокпостах со стороны военных, командированных из разных регионов России. Мой паспорт всегда вызывал у проверяющих недоумение и миллион вопросов. Почему-то все думали: если русский и еще жив, значит, пособник боевиков. И каждый раз – усиленные проверки и задержки».

Насчет того, что в Чечено-Ингушской АССР при советской власти не было крупных межнациональных конфликтов, не соглашусь. Шипулин молод и не знает о них. А я помню по меньшей мере два таких конфликта. Один – летом 1958 года, когда после серии убийств таксистов возвращавшимися из ссылки чеченцами, при полном бездействии властей, «взбунтовавшиеся» грозненцы захватили местный обком партии, здание КГБ и начали устраивать самосуд над чеченцами, которых тогда в Грозном было еще очень мало. Били также партийных бонз, которые разбежались, как тараканы, а одного полковника КГБ сбросили с моста в Сунжу. А второй конфликт (его я хорошо помню) развернулся в январе 1973 года, когда ингуши потребовали от советской власти вернуть им Пригородный район Северной Осетии, который до высылки в 1944 году принадлежал им. Хотя Чечено-Ингушский обком КПСС такие вопросы не решал, ингуши осадили именно его, разогнав (как и в 1958-м) партийное начальство. На центральной площади города возле памятника Ленину собрался многотысячный митинг, а стены средней школы № 1 напротив обкома партии, где преподавала моя мама, украсили транспаранты: «Ингушам – землю, осетин – в Сибирь!» Директор школы (маленького роста армянин, похожий на Луи де Фюнеса), как ошпаренный, бегал со стремянкой по школе, срывая транспаранты и причитая, что он, «идейный коммунист с 17-го века», не позволит устраивать провокации. В обоих случаях «бунт» длился три дня, и оба раза для его усмирения в Грозный (на Хан-калу) военно-транспортной авиацией перебрасывали дивизию Ф.Э. Дзержинского. В ночь с 19 на 20 января 1973 года, когда митингующих зажали на площади, они, взявшись за руки, встали стеной вокруг памятника Ленину, и их в 20-градусный мороз разгоняли брандспойтами и дубинками. Люди кричали: «Где же ваша демократия??!!» – и их истошные крики разносились эхом по руслу Сунжи. Но это тема особого разговора. А вот слова Шипулина о том, что после двух «чеченских» войн русских в Грозном почти не осталось, а те, что остались, оказались на подозрении властей, это правда.

Люди в ужасе бежали из дудаевской Ичкерии, бросая жилища и нажитое десятилетиями или столетиями добро. У моих родителей (мама много лет преподавала математику в средней школе № 1, отец перед пенсией работал инженером-строителем) была в Грозном на улице Дьякова большая трехкомнатная кооперативная квартира с лоджией, купленная в 15-летнюю рассрочку за свои деньги. Уголовники, выпущенные из тюрем генералом Дудаевым, в конце 1993 года явились к родителям и сказали, что если они не уберутся за 72 часа, то им отрежут головы, а квартиру займут. Мне в Ригу позвонила рыдающая мама, не знавшая, что делать. Я тоже не знал, так как находился даже не в России, а пробраться в блокированную Чечню было уже непросто. Я помчался в Грозный через Москву, не чая уже увидеть самых близких мне людей. Их спас чеченец, который купил нашу квартиру по цене телевизора и помог вывезти родителей к сестре в Петербург.

Я давно умолял их уехать из Грозного, но им было жалко бросать квартиру, а продать ее можно было только за гроши, потому что местные чеченцы за русские квартиры денег не платили – «и так будут наши». И вот родителям в итоге пришлось бежать. Угроза отрезать головы была не пустой. В соседнем подъезде нашего дома так поступили с одним мужчиной, тоже из-за квартиры. А на глазах крестного моей дочери, Всеволода Семёновича Григорьева – известного грозненского театрального художника и педагога, ученика Н.П. Акимова, бандиты отрезали голову его соседу по лестничной клетке. После этого он собрал узелок, проклял Грозный и отправился пешком по Ставропольскому шоссе к Моздоку, откуда уехал в Петербург, где ему в 60 лет пришлось начинать жизнь с начала. Таких случаев было много. Когда я вижу, что