Советский атомный проект. 1930-1950-е годы - Геннадий Александрович Куренков

правил. Так, например, уполномоченный Совета Министров СССР А. Н. Бабкин в 1948 году в письме Л. П. Берии отмечал, что «в институтах Академии наук СССР, занятых в выполнении работ по тематике Первого главного управления… судя только по анкетным данным, многие сотрудники имеют родственников в Америке, Англии, Франции, Голландии, Чехословакии и т. д. В целом изъяны в биографиях наличествовали у 23 % административных руководителей Спецкомитета ПГУ, у 8,5 % из проанализированных руководителей научных и промышленных “атомных” объектов ПГУ и у 5 % жителей закрытых поселений Урала. Это может свидетельствовать о том, как на различных уровнях участников проекта распределялся запас доверия высшей власти… В некоторых случаях привлекались люди с сомнительными для власти и органов фактами в биографии… при выборе претендента сознательно закрывали глаза на нарушение формальных критериев отбора… В первую очередь это происходило тогда, когда конкретный человек был необходим для выполнения проекта. Таким образом, человеческий (или личностный) капитал был главным основанием для допуска в атомный проект»[290]. Также Н. В. Мельникова отмечает: «В результате наличествовал “конфликт интересов” между формальными требованиями и неформальными практиками. С одной стороны, были “атомные” кадровики, которые ориентировались на пункты инструкций и признаки, традиционно задаваемые анкетными графами, с другой, руководители Спецкомитета, ПГУ и “атомных” объектов, которые игнорировали эти инструкции и признаки, действовали в зависимости от ситуации и конкретного человека… В спорной ситуации они (руководители СК и ПГУ) скорее делали выбор в интересах дела, а не соблюдения критериев “идейной выдержанности работника”. Иначе говоря, в атомном проекте при назначении кадров продолжал действовать утвердившийся в годы войны принцип целесообразности… На деле профессиональные качества имели приоритет над политическими, человеческий капитал оказывался важнее идеологических критериев кадровой селекции. Наряду с обширными возможностями по отбору кадров, полученными “атомным” Главком, и сложившимися кадровыми практиками, это способствовало формированию коллективов с повышенной концентрацией квалифицированных, талантливых, образованных, инициативных, молодых и здоровых исполнителей»[291]. Но в противовес такой точке зрения, с другой стороны, к примеру, в архиве Российского федерального ядерного центра – Всероссийского научно-исследовательского института экспериментальной физики (РФЯЦ – ВНИИЭФ) есть немало документов, содержащих списки работников, научных сотрудников, затребованных или рекомендованных даже главным конструктором атомной бомбы Ю. Б. Харитоном, которые так и не появились на объекте[292]. А почему? Данные кандидаты не прошли проверку органов госбезопасности и режимных подразделений. Так что не всегда приоритетным был отбор по рекомендациям и нужности, и не было указанного Н. В. Мельниковой «конфликта интересов» в этом смысле. Также как неизвестны и масштабы (количество) противоречий «конфликта», соотношений приоритетов профессионального над установленными компетентными органами (государством) критериями. На наш взгляд, в какой-то степени «смягченный» подход к допуску был все-таки исключением, а не правилом. Об этом говорит и случай с Б. В. Музруковым, он мог иметь место только при индивидуальном отборе при первом варианте набора. Следующий вариант набора кадров в атомный проект осуществлялся с 1945 года путем «массового» отбора через партийные и военные органы, государственные мобилизации и оргнаборы, а также набор из выпускников учебных заведений – от школ ФЗУ до вузов. На этом этапе исключений и послаблений не должно было быть вообще. С середины 1950-х годов атомная отрасль уже начала выпускать кадры своих учебных заведений, и, в основном, необходимость отбора «со стороны» отпала.

Существовал определенный порядок оформления допуска к государственной тайне, по которому, как уже было отмечено, после проведения первичных проверочных мероприятий режимно-секретными подразделениями, органами безопасности отдела «К» осуществлялся допуск к государственной тайне. На этом этапе выявлялись случаи нарушения и несоответствия данных, и человека либо брали на контроль, либо к нему принимали меры вплоть до недопуска на закрытый объект или выселения. Сложившиеся условия режимности и секретности определяли высокие требования к кандидатам на работу. Лишь после проверок, с учетом конкретных должностей и степени осведомленности, определялась и форма допуска при выполнении сотрудником обязанностей на соответствующем рабочем месте. С работником, оформляемым на допуск к государственной тайне, режимно-секретное подразделение объекта проводило инструктаж и знакомило с законодательством, нормами и правилами соблюдения государственной тайны, предусматривающими ответственность за его нарушение и обязательства перед государством. Далее жизнь участников проекта в «атомном» пространстве контролировалась различными оперативными способами.

Подобные практики действовали не только в Советском Союзе: в Манхэттенском проекте служба безопасности проводила проверки биографии, предоставляла допуски, вела слежку за учеными, ограничивала их в средствах передвижения (в частности, запрещались полеты на самолетах) и в пользовании телефонной связью[293]. Режимно-секретные подразделения объектов анализировали материалы, представляемые кадровыми подразделениями, и информацию с прежних мест работы, вели секретное делопроизводство путем оформления карточек личного учета, сбора расписок, содержащих обязательства граждан по соблюдению требований о государственной тайне и ее неразглашении и других документов. Но все же, как уже отмечалось, имелись случаи халатности и нарушения секретности. Считалось, что основной причиной проступков и нарушений требований по сохранности государственной тайны являлось то, что сотрудники не были обучены правилам обращения с секретными документами или не проходили инструктажа и не всегда понимали важность работы по сохранности государственных секретов. Провинившихся, соответственно тяжести проступка, могли выселить из города, понизить в должности (с отстранением от секретных работ), уволить с предприятия как «утратившего доверие». Все это предварялось (иногда и ограничивалось) «профилактическими беседами» с представителями органов государственной безопасности. Они проводились в случае незначительной провинности, к которой, например, была отнесена критика выпускаемой заводом продукции как предназначенной для уничтожения людей. После подобных бесед многие спешили подтвердить свою лояльность и писали благодарственные письма, адресованные сотрудникам госбезопасности[294]. Автору данной работы не удалось обнаружить документально зафиксированных случаев разоблачения и обезвреживания агентов иностранных разведок (шпионов) или контактов советских граждан с зарубежными спецслужбами с целью передачи информации или прямого предательства на атомных объектах. Это один из факторов, почему для Запада был полной неожиданностью взрыв советского атомного заряда в 1949 году.

Оценивая поведение и сознание людей («человеческий фактор»), занятых в советском атомном проекте, Н. В. Мельникова пишет, что важнейшим условием обеспечения секретности было понимание ее необходимости, воспитание ответственности и бдительности у сотрудников. Важно отметить, что подавляющее большинство участников проекта с пониманием относились к секретности и условиям режимности, в которых они работали и жили. В системе их представлений была сильна логическая цепочка: если американцы (или «зарубеж» вообще) узнают о работе по созданию советского ядерного оружия, то они могут начать войну. Эта угроза заставляла не только мириться со всеми неудобствами режимности, но и считать их оправданными и даже необходимыми. Люди воспринимали свою работу как вклад в обеспечение мира, укрепление обороны страны, выполнение важной задачи партии и правительства. Угроза потенциальной войны касалась каждого человека, как и наличие общего врага. Но далее Н. В. Мельникова отмечает: