Картография неведения. Мистицизм, психиатрия, нейронауки - Павел Георгиевич Носачёв

стройную систему, решив, в свою очередь, и трудную. По этому пути сейчас идут все когнитивные исследования, в значительной степени его же придерживается и нейротеология. В меньшинстве пребывали те (скептики), кто считал, что трудная проблема сознания нерешаема по определению, ибо никакая техника не способна дать нам возможности в полноте познать себя595. И последняя группа, к которой и принадлежал Варела, состояла из убежденных в невозможности решить проблему сознания лишь с помощью внешних машинных средств и открытий в специфике функционирования мозга, без обращения к интроспекции. Варела причислял к своим сторонникам Джона Сёрла и Дэвида Чалмерса, предложив называть эту группу нейрофеноменологией. Термин не устраивал его полностью, но лучшего он придумать не смог. Смысл термина Варела пояснял так: «…„нейро“ относится ко всему массиву научных коррелятов, которые имеют отношение к когнитивной науке. Но говорить о нейро-психо-эволюционной феноменологии было бы неоправданно громоздко»596. В отличие от функционалистов и редукционистов, у Варелы был свой взгляд на специфику функционирования мозга и возможности его полноценного картографирования. Он был убежден, что «мозг – это не логическая машина, а высокоинтеллектуальная, неоднородная система… напоминающая лоскутное одеяло из подсетей, собранных в результате сложной истории переделок, не оптимизированная система, полученная в результате некоего чистого унифицированного дизайна… сетей, возможности которых ограничены специфическими когнитивными действиями, [функционирующими] при взаимодействии друг с другом»597.

Свой подход к нейрофеноменологии Варела возводил к феноменологическому проекту Гуссерля: высоко оценив достижения последнего, он предложил расширить их с помощью тех данных, которые получила восточная и прежде всего буддистская созерцательная философия, являющаяся, по его мнению, «проявлением активной, дисциплинированной феноменологии», достижения которой есть «отдаленное отражение того, что нужно культивировать в нашей науке и западной традиции»598. Понимая, что любые отсылки к субъективному опыту в современной научной культуре автоматически попадают под подозрение, Варела сделал ряд уточнений сути своего проекта. Во-первых, предлагаемая им концепция не сводится к лишенной некритического анализа интроспекции, для того чтобы ее избежать, он считал необходимым использовать инструментарий Гуссерля, связанный со взятием в скобки тезиса естественной установки. Во-вторых, интуитивность внутреннего опыта никак не связана со смутным шестым чувством, о котором мы знаем из популярной культуры, нейрологическое понимание интуиции объясняется эффектом эврики, изученным на примере творческих и математических свершений. В-третьих, деление на субъект и объект эвристически ошибочно, необходимо выйти за рамки этой дуальности.

Суть ключевой гипотезы нейрофеноменологии Варела сформулировал так: «Феноменологические описания структуры опыта и их аналоги в когнитивной науке соотносятся друг с другом посредством взаимных ограничений»599. Иными словами, должно быть отвергнуто распространенное убеждение, что если нейропсихологические процессы выглядят так, будто они объясняют феноменологические, то они их на самом деле объясняют. Поясняя свою мысль, Варела пишет:

Это означает, что обе области имеют равный статус, требуя полного внимания и уважения к своей специфике. Довольно легко увидеть, как научные описания освещают ментальный опыт, но обратное направление – от опыта к науке – это то, что обычно игнорируется. Что дают феноменологические объяснения? По крайней мере два основных аспекта общей картины. Во-первых, без них качество непосредственного опыта исчезает или становится таинственной загадкой. Во-вторых, структурные объяснения накладывают ограничения на эмпирические наблюдения600.

Если ученые хотят приблизиться к решению трудной проблемы сознания, они обязаны учитывать самоописания ментальных процессов так, как они представляются изнутри. Но недисциплинированный в самонаблюдении человек не способен составить адекватное представление о процессах своего сознания, именно поэтому принципиально важным становится изучение медитативных практик, суть которых и сводится к культивации процедуры самонаблюдения. Идеальным сочетанием в этом случае будет совмещение медитативного самонаблюдения с нейрологическим изучением процессов медитативной практики. Т. е. фиксация процесса изнутри самим субъектом и извне объективной техникой – это и есть нейрофеноменология.

Сформулированная Варелой концепция стала методологической основой для всех исследований медитации в нейрофеноменологической традиции после 1990‑х годов, а его философские идеи были развиты соратниками, продолжившими разработку нейрофеноменологии после его скоропостижной кончины601. Таким образом, если применять термин нейрофеноменология исторически, то он должен обозначать нейропсихологические исследования религиозных практик после 1990‑х годов, но эти исследования никогда не возникли бы без традиции, начавшейся с 1950‑х, поэтому далее мы будем обозначать предшественников проекта Варелы также нейрофеноменологами.

Истоки нейрофеноменологии

История современных нейронаук уходит корнями в середину XX века, когда наиболее перспективными сферами биологических исследований становятся молекулярные подходы в биологии, химии и биофизике. До появления понятия «нейронауки» у ученых бытовали термины «ментальная биофизика» и «биофизика мозга». Все они указывают на биологическую ориентацию, направленность на выявление базовых принципов работы мозга. Настоящим достижением, определившим в том числе и дальнейшее развитие религиозной тематики в нейронауках, стало открытие феномена нейропластичности. Идея, что мозг способен развиваться, меняя свою физическую структуру, была высказана еще Уильямом Джеймсом, но вопреки интуиции Джеймса в биологии закрепилось мнение, что рост мозга связан лишь с процессом взросления человека, который завершается в двадцать лет, и все изменения, на которые он способен в дальнейшем, обусловлены лишь его деградацией. Только к концу 1960‑х годов с помощью многочисленных исследований было доказано, что мозг непрестанно изменяется, его ткани наращиваются, подобно мышцам, в зависимости от актуализации тех или иных функций. Способность к нейропластичности разрушила детерминистское представление о человеческом сознании и бросила вызов материалистическому пессимизму. Открытие показывало, что человек способен менять самого себя, причем на самом глубоком уровне – уровне мышления602.

Концепция нейропластичности оказала огромное влияние на изучение духовных практик и в первую очередь медитации, ведь с ее помощью стало возможным объяснить трансформирующий эффект этих практик, тот факт, что они реально способны менять жизнь человека, его привычки и поведение. Потенциал нейропластичности в нейроисследованиях стал базисом для развития изучения религии с середины 1990‑х, но первые попытки изучения медитации начались еще до ее открытия.

В 1957 году группа исследователей провела эксперимент с индийскими йогами, находящимися в состоянии самадхи603. Целью было показать, как изменения дыхания и физической деятельности в этом состоянии влияют на активность мозга. Исследователи измеряли частоту дыхания, пульс, снимали затылочно-теменную электроэнцефалограмму. Никаких серьезных результатов, кроме подтверждения того, что в самадхи мозг генерирует альфа-волны, характерные для любого состояния покоя, проект не дал, но это была первая попытка фиксации с помощью энцефалографа изменений мозговой активности, вызванных религиозной практикой. Позднее, уже в 1966 году, сходный опыт был проведен японскими исследователями с буддийскими монахами традиции дзен во время медитации дзадзен604. С этого времени медитация в различных ее формах начинает восприниматься как практика, способная вызвать отдельные изменения в активности мозга. Пропаганда восточных учений приносит йогические практики на Запад, они становятся доступны каждому. Именно в это время будущие пионеры нейропсихологических исследований знакомятся с медитацией на собственном опыте, что влияет на специфику их дальнейшей деятельности. Как пишет один историк, «многие влиятельные исследователи медитации, которые начали свою карьеру в 1960‑х или 1970‑х годах, такие как Роджер Уолш, Дин Шапиро, Дэвид Орм-Джонсон, Ричард Дэвидсон и Джон Кабат-Зинн, учились медитации с помощью медитативных традиций, их тексты и мышление были основаны на том, что часто сводилось к многолетним или пожизненным наблюдениям участников таких традиций»605. Итак, будущее исследований медитации оказалось напрямую сопряжено с ее популяризацией как духовной практики.

Этап трансцендентальной медитации

Одним из важных последствий медитации в жизни Запада стала первая полноценная программа биологического ее исследования, развитая в рамках нового религиозного движения «Трансцендентальная медитация» (ТМ). Фактически