Утопающий во лжи 17 - Лев Жуковский

Мир действительно пострадал. Мировое ядро действительно не могло бесконечно выдерживать подобные вмешательства. Даже если следующий удар не уничтожит мир Тесэр окончательно, он приблизит конец. А нежить, тысячелетиями мечтающая о свободе, не могла не испугаться мысли, что дверь откроется лишь затем, чтобы выпустить их в момент гибели мира.

Свобода на краю могилы, плохая сделка. Даже для мёртвых. Впрочем, я не забывал и о том, что мой запас энергии Силы души абсолютно пуст, но и это казалось не столь важным, ведь так часто беспокоить хозяина самого нижнего стихиального плана холода было как минимум не умным поступком.

— Ты не можешь быть Лордом Афетом… — попытался возразить ещё один из королей скелетов.

Я прервал и его.

— Архтрук Ишраил так и сказал, — раздражённо произнёс я. — Слово в слово. И где он теперь?

Вопрос повис в воздухе. Над кратером. В облаках пепла. Над магмой, которую всё ещё душил первородный холод. Над пятью древними королями, которые впервые за долгое время, возможно, ощутили не просто злость или жадность, а настоящую неуверенность.

— Но твоё имя… — начал первый король, тот самый, что приблизился ко мне слишком смело.

Я повернул к нему голову. Медленно.

— А что ты вообще знаешь обо мне⁈ — спросил я.

Глава 14

Безумие, разорвавшее тенета вечного спокойствия и дремоты темницы отчаяния. Рикхол Виалиш, король скелетов

Сигнал о вторжении армии живых существ поначалу показался мне чем-то обыденным. Не тревогой. Не событием, ради которого стоило бы прерывать глубокое медитативное состояние замедленного восприятия времени.

В нашей мире-темнице подобное случалось прежде. Редко по меркам смертных, но омерзительно часто по меркам тех, кто обречён считать века не эпохами, а пылью на собственных костях. Раз в столетие, иногда чуть чаще, иногда реже, какие-нибудь самоуверенные глупцы пересекали дозволенные границы. Живые, горячие, короткоживущие, наполненные жадностью, страхом и запахом крови, они приходили в мир Тесэр с одной и той же надеждой: собрать очки Системы, урвать ядра нежити, вернуться героями и богачами в свои ничтожные, пока еще свободные миры.

Обычно они умирали. Иногда возвращались. Но даже те, кто уходил, всё равно оставляли здесь что-то своё: тела, души, рассудок, товарищей, молитвы, высохшую кровь на сером песке. Мир Тесэр умел брать плату. Наш мир давно перестал быть живым, но оставался голодным. Даже в дремоте он вбирал в себя чужую беспечность, как могила вбирает давно забытый в этом мире дождь. Так и серый песок собирал жатву новыми жизнями восставшей нежити.

Поэтому сигнал не стоил и толики внимания. Не стоил того, чтобы я выныривал из глубины медитативного покоя, где время текло медленнее пепла, оседающего на дне погребальной чаши. Не стоил того, чтобы вновь смотреть на небо, закованное проклятым куполом. Не стоил того, чтобы вспоминать, что конца этому наказанию не видно.

Темница. Так мы называли мир Тесэр. Не остаток империи. Темница без срока. Темница без настоящих стен, потому что весь мир стал стеной. Темница, построенная руками врагов, сломивших волю наших павших Богов и мерзостью тех, кто помогал им и некогда именовал себя светом. Мы были заперты здесь так давно, что даже ненависть успела устать, превратиться в холодную руду где-то в глубине души. Её можно было вновь раскалить, но для этого требовалось нечто большее, чем очередная горстка смертных охотников.

И всё же этот случай оказался иным. Сначала, как оказалось, из-за яркости душ вторгшихся существ. Она была выше обычной. Не настолько, чтобы я пробудился полностью, но достаточно, чтобы один из моих внешних контуров внимания задержался на донесении, почтенного совета памяти. Эти живые были не простой добычей. Их души горели ярче положенного. В них чувствовалась не только жизнь, но и воля, направленная извне. Армия, но не обычная. Культ, но не жалкая кучка фанатиков.

Потом я ощутил энергию. Богомерзкий свет. Тот самый, что оставляет на самой сути мира ожоги, не заживающие тысячелетиями. Тот самый, чьи носители разрушили наш цветущий Тесэр, сломали его мировое ядро, заключили небеса под куполом и превратили процветающую империю в кладбище.

Свет. Проклятый свет. Свет, который всегда лгал о чистоте. Свет, под которым миры горели не хуже, чем от пламени Бездны.

Но даже это ещё не было катастрофой. Ненависть поднималась, да. Пепел старых клятв шевелился. Однако один отряд, даже сильный, даже несущий свет, не мог сам по себе угрожать нашему миру. Мы видели армии куда страшнее. Мы помнили небесные легионы, преатов, боговоплощённых чудовищ, разрывы пространства, осадные светила и мольбы миллионов, сгорающих вместе со столицами.

Нет. Катастрофой стало то, что произошло дальше. Один из наших братьев отправился остановить вторгшуюся армию.

Архтрук Ишраил.

Сильнейший среди нас, или один из сильнейших, если быть точным и не оскорблять тех, кто всё ещё способен обидеться спустя десятки тысяч лет бессмертного заключения. Он сделал это не из долга. Не из необходимости. Не потому, что чужаки уже угрожали городам или древним узлам. Нет. Он отправился ради развлечения.

Ради короткой вспышки события в бесконечной дремоте. Ради надежды скоротать хоть немного эту вечность. Ради того, чтобы вновь ощутить бой, услышать страх, стереть живых и на несколько часов забыть, что мы всё ещё заперты в мире, который когда-то должен был править межзвёздными путями, а теперь скрипит костями в сером песке.

Я понимал его. И, возможно, именно поэтому не остановил. А затем случилось невозможное. В один миг мир содрогнулся от мощнейшего выброса энергии.

Не просто всплеска. Не просто удара заклинания. Нет, сама ткань мира Тесэр закричала от боли. Ограничивающий барьер вокруг мира затрепетал, словно по нему ударили молотом, выкованным вне законов нашего заточения. Древние контуры, которые веками стояли неподвижно, вдруг отозвались болью. Мировое ядро дёрнулось, и этот отзвук прошёл по всем, кто был связан с миром Тесэр глубже, чем через землю под ногами.

Глас Архтрука Ишраила пропал. По внутренней кровавой связи, ограничить которую было невозможно, он больше не отвечал. Это было хуже молчания. Молчание ещё можно объяснить волей. Разрыв, только смертью. Но исчезновение такого рода напоминало пустоту, оставленную после вырванного из книги имени. Он был, и его больше не было в тех узах, что связывали нас.

Мы пробудились. Не все сразу. Подобные состояния не сбрасываются одним усилием воли. Чем глубже погружение, тем труднее вернуться к полноте восприятия. Наши разумы, растянутые в замедленном времени, поднимались из дремоты, как древние кости из чёрного ила. Сначала, гнев. Затем, страх, которому никто из нас не желал давать имя.

Архтрук Ишраил был