АдвокатЪ - 4 - Саша Фишер

В этот момент мне вспомнился Горяинов и разговор с его возницей на постоялом дворе.

— Или он просто переезжал, — хмыкнул Митяй, кивая в угол.

Там, за старой лоскутной занавеской, стоял вместительный дорожный чемодан из плотной бычьей кожи. Крышка приоткрыта, внутри виднелись аккуратно сложенные костюмы, несколько книг с золочеными корешками, пачка иностранных газет.

— Готовил побег, — тихо сказал Митяй, проводя рукой по ремню. — И, гляди, карта пароходных линий. Румыния, Констанца. Значит, не врал Лизе. Или просто и себе, и ей одну сказку пел.

Мы уже хотели уходить. Поверхностный осмотр не дал ничего, что можно было бы приобщить к делу как прямую улику. Все здесь лишь косвенное: куклы, краски, постановочный реквизит. Сычев был осторожен. Он не держал в доме ни краденого, ни писем, ни записок с угрозами. Ничего, что подтвердило бы его преступную натуру в глазах суда. Не привидение же в суд тащить… Да и не стояло на нем подписи мастера, чтобы можно было доказать, что это именно Сычев делал.

Но у самой двери я вдруг остановился. Луч фонаря уперся в стену, заваленную рулонами холстов. За одним из рулонов, в самом углу, угадывался контур узкой двери.

— Погоди, — пробормотал я, отодвигая холсты. — Здесь чулан.

Митяй подошел, забрал у меня фонарь, посветил. Дверь была не заперта, лишь прикрыта. За ней открылась крошечная каморка без окна, шагов пять на четыре. Вдоль одной стены — грубый верстак, вдоль другой — полка с пустыми жестянками. На верстаке, в свете фонаря, блеснуло стекло.

— Ну и зачем мы туда полезем? — негромко спросил Митяй. — Места мало, а пыли как в склепе.

— Именно поэтому и полезем, — ответил я, протискиваясь внутрь.

В каморке пахло по-другому. Не химией и воском, а фотографическим проявителем, уксусной эссенцией и бумажной пылью. На верстаке лежали фотографические карточки. Вроде бы, разбросанные как попало.

Сначала я увидел стену. На ней, пришпиленная булавкой, висела карточка Лизы. Снимок был сделан, видимо, недавно. Лиза в сценическом платье Сусанны, с полуоткрытым ртом, глаза подведены, взгляд измученный и одновременно вызывающий. От карточки вниз, к верстаку, тянулась тонкая нить с бусиной.

А на верстаке, в круг света, легли десять фотографий. Митяй, заглянув через плечо, тихо присвистнул и осенил себя крестным знамением.

— Вот они! — почему-то шепотом проговорил я, и сердце заколотилось быстрее.

На всех снимках были мужчины, купцы, судя по окладистым бородам, глухим сюртукам и массивным перстням. Все они сидели в одном и том же хорошо знакомом мне кресле. Позы одинаковые: понурая голова, руки бессильно на коленях, в одной руке — бокал с темным вином. Выражения лиц похоронные. Глаза у всех открыты, но смотрят в пустоту, мимо объектива.

— А вот и Кузнецов, — прошептал Митяй. Сначала протянул руку к карточке, но потом отдернул. — Смотри, они как будто в порядке разложены… Вот этого я тоже знаю, это Сыромятников, по осени еще уехал, лавка так и стоит заколоченная. И этого… Так что же получается? Эй, не трогай! Ты же сказал, что мы оставим все, как есть!

— Подожди, Митяй, — я покачал головой. — Я думаю.

— Нечего тут думать, — отрезал Митяй. — Надо доложить Герману Петровичу, чтобы он пришел сюда с понятыми. Мы вряд ли все нашли, где-то тут явно что-то еще попрятано. И фотокарточки эти…

— Думаю, их надо забрать, — сказал я.

— Я так и знал, что ты… — зарычал Митяй.

— Погоди, выслушай меня, — я положил руку ему на плечо. — Ты где-нибудь здесь видел хоть что-то, что связало бы эту берлогу с Сычевым? Ну хоть что-нибудь, а? Письмо, документ, хотя бы завалящая записка, а?

— Не, — Митяй мотнул головой. — Но тут ведь много еще чего можно…

— Да ладно, признайся уже себе, ты же видел то же самое, что и я, — усмехнулся я. — Ничего здесь Герман Петрович не найдет. Ни бумаг, ни компромата, ни писем, ни планов мошеннических. Только эти фотокарточки.

— Так это и есть главная улика! — воскликнул Митяй.

— Улика чего? — хмыкнул я.

Митяй открыл рот. Потом сразу его закрыл и насупился.

— Вот, — усмехнулся я. — Этот Штерн мне рассказал про коллекцию. Да и то туманно и обтекаемо. А больше никому может и не сказать ничего, он тот еще жук. А что если, когда мы выйдем, сюда явится какой-нибудь сообщник и фотокарточки эти в печи сожжет?

— Какой еще сообщник? — насупился Митяй.

— Гипотетический, — фыркнул я. — Я это все к тому, что совершенно неважно, как именно попадут эти карточки к Герману Петровичу — с этого стола или из наших с тобой рук. Они что так, что эдак не доказывают напрямую причастность к чему-то Сычева.

— Ты хочешь их забрать, — утвердительно, без всяких вопросительных интонаций, сказал Митяй.

— Да, — кивнул я.

— Зачем? — прищурился Митяй.

— Мы с тобой опознаем всех, кого сможем, — сказал я. — По-нормальному, на свету. И поговорим с каждым, до кого дотянемся. Ладно, я поговорю. И постараюсь убедить их свидетельствовать против Сычева.

— Но Герман Петрович… — начал Митяй.

— Герман Петрович будет говорить как следователь, — перебил его я. — А они, если что, в глазах закона такие же преступники, как и Сычев.

— То есть, у него не получится их разговорить, а у тебя, значит, получится? — Митяй криво усмехнулся.

— Я в любом случае должен постараться, — сказал я. — И у меня больше шансов, согласись?

— Даже не знаю… — покачал головой Митяй. — Но ты точно собираешься отдать карточки?

— Точно, — уверенно кивнул я. — Ты же помнишь, что мы на одной стороне играем.

Митяй с минуту молчал, разглядывая понурые лица на фотокарточках. Потом посмотрел на меня и медленно кивнул.

— Ладно, будем считать, что ты меня убедил, — сказал он. — Вот только…

— После суда Никифоровой отдадим, — сказал я. — Расскажем про это место и скажем, что забрали фотокарточки, потому что боялись, что их может сообщник забрать. Если что, вали все на меня, мол, это я тебя своим крючкотворством убедил.

Митяй коротко хохотнул. Я собрал карточки в той последовательности, в которой они лежали и сунул во внутренний карман. Фотографию Лизы трогать не стал. После этого мы тихонько покинули дом Сычева, заперев за собой дверь.

В это утро Сергей Аполлонович был в конторе, а не заперся в кабинете. Расхаживал между столами, заложив за спину руки. Он казался выше, злее, и даже пенсне сидело на носу как-то воинственно. Павел Ефимович навис над столом, у него даже волосы взмокли с самого утра.

— Это называется «оформлено»? — бросил Сергей Аполлонович, хватая со стола лист