АдвокатЪ - 4 - Саша Фишер

и поднося его к свету. — Вы, батенька, не в богадельне! У вас тут дата не проставлена, подпись размазана, а в третьем пункте и вовсе перескок с буквой. Кто вас учил так писать? Или вы за ночь разучились?

Павел Ефимович, бледный, с прилипшими ко лбу волосами, пытался вяло оправдываться.

— Сергей Аполлонович, помилуйте, я стараюсь… Но тут, знаете ли, одного помощника мало. Александр Сергеевич в больнице, Осип Григорьевич запропал куда-то… Некому даже чернила развести.

— Осип больше не придет, — отрезал Сергей Аполлонович.

Павел поднял голову, и на лице его отразилось сложное чувство, нечто среднее между облегчением и испугом.

— То есть как… не придет? — переспросил он шепотом. — А где же он?

— Вам это знать ни к чему, — сухо ответил Сергей Аполлонович. — И без него справлялись. И без него справимся. Извольте работать.

Я тихонько прошел на свое место и сел. Сергей Аполлонович и Павел Ефимович не обратили на меня внимания. Сергей Аполлонович снова взял какую-то бумагу, пробежал глазами и швырнул обратно на стол с таким видом, будто это была не жалоба, а дохлая крыса.

— Это переписать. Немедленно. И вот это переделать. Если через час не будет готово, пойдете в суд сами и объясните, почему у присяжного поверенного Емельянова помощники не умеют держать перо.

Павел суетливо закивал, хватаясь за листы. Пальцы его дрожали, и одна бумага, выскользнув, спланировала на пол. Он нырнул за ней, стукнувшись лбом о край стола, и тихо, сдавленно охнул.

И тут входная дверь с грохотом распахнулась, и в коридоре послышался топот. В контору влетел мальчишка, тот самый посыльный, что приносил весть об аресте Дарьи Павловны. Он был без картуза, потный, с выпученными глазами.

— Сергей Аполлонович! — выкрикнул он с порога. — Мировой судья заседание объявил! Нынче! Сейчас! Меня послали доложить! Вы просили, чтобы сразу, как только! Вот я и примчался!

Он хватал ртом воздух, держась за косяк.

Сергей Аполлонович замер. Лицо его в одно мгновение побелело, потом на скулах выступили багровые пятна.

— Нынче? Мировой судья? — медленно переспросил он. — Но должно быть завтра. Или послезавтра…

— А вот сегодня-с! — мальчишка закивал, как болванчик. — Вчерась в ночи уже приехал из губернии, велел всех собрать, мол, дел накопилось, откладывать уже некуда!

Сергей Аполлонович метнулся к своей конторке, схватил портфель, раскрыл его, начал лихорадочно складывать бумаги.

— Павел… — он посмотрел на Павла Ефимовича и заскрипел зубами.

— Я сейчас же все соберу! — тут же вскочил я. — Письменный прибор, печать!

— Да сиди уже… — попытался отмахнуться Сергей Аполлонович, но я уже развил бурную деятельность, подхватил все нужные вещи и замер по стойке смирно рядом с дверью. По лицу Сергея Аполлоновича было понятно, что он не горит желанием принимать мою помощь.

— Сергей Аполлонович, а как же я? Мне тоже идти?.. — нервно дернулся Павел, почти с надеждой откладывая перо.

— Вы остаетесь! — резко бросил Сергей Аполлонович. — И попробуйте мне только не закончить то, что я велел. Если хоть одна клякса, пеняйте на себя. Аркадий…

— Я все приготовил! — с показным энтузиазмом заявил я.

— Ладно, — нехотя кивнул Сергей Аполлонович и сорвал с вешалки пальто. Мы выскочили на улицу, и Сергей Аполлонович торопливо закрутил головой, выглядывая извозчика. Но увы, на горизонте не было ни одного, так что он чертыхнулся сквозь зубы и помчался по улице практически бегом. С таким решительным и грозным лицом, что прохожие на всякий случай уворачивались. Я спешил следом, едва успевая.

Не доходя до Базарной, мы свернули в проулок, спугнув пару греющихся на пригревшем сегодня солнце кошек. Сергей Аполлонович, перескакивая через три ступеньки, влетел на крыльцо Народного дома. У самой двери приостановился, приосанился, натянул на лицо маску серьезной сосредоточенности. Шумно выдохнул и только после этого взялся за ручку.

Залом суда, или вернее будет сказать, камерой мирового судьи сегодня выступал большой зал народного дома. И было понятно почему, даже в этом просторном помещении было тесно. Лавки были забиты под завязку, а в дальней части зала толпились те, кому не хватило сидячих мест. Здесь были и любопытные мещане, и купцы с окладистыми бородами, и мужики в армяках, смиренно жующие краюху хлеба у дверей, и даже несколько дам в шляпках, оживленно шептавшихся меж собой. Запах дегтя, кислой шерсти и дешевого табака перебивался запахом сырых полов и мыла от недавней уборки. Суды в Заволжске любили, вон сколько народу сбежалось, несмотря на раннее утро…

Гул голосов, шарканье ног и тяжелые вздохи смешивались в один нестройный хор. Судья, Семен Парфенович Рыков, восседал за высоким, покрытым зеленым сукном столом, на массивном дубовом стуле с высокой спинкой. Он был грузен, краснолиц, с седыми, аккуратно подстриженными бакенбардами. Он был одет в форменный мундир с золотыми пуговицами. Цепь на его шее тускло поблескивала в свете лампы, хотя она была и не нужна при таком солнце.

Секретарь, сухой, как жердь, в поношенном сюртуке, с пером за ухом, монотонно выкликал по списку имена. Проверяли явку.

— Тимохин!.. Апраксина!.. Явка налицо?

Слева, у самого барьера стояли двое конвойных с саблями наголо, с ленивым равнодушием на лицах. А между ними — Дарья Павловна. На ней было темное дорожное платье, но помятое. Черные волосы, обычно ухоженные и блестящие, нынче были кое-как собраны в узел, из которого выбились неровные пряди. Лицо ее было бледным, а темные круги под глазами сразу же сделали лицо старше.

Сергей Аполлонович уже отвернулся, склонившись к Дарье Павловне, и до меня ему не было дела.

Я внимательно оглядел зал. Все переговаривались, обмахивались платками, кто-то лузгал семечки, пряча шелуху в кулак. Пробежав взглядом по лицам, я выбрал ту компанию, что казалась самой шумной и разбитной. Несколько приказчиков, пара молодых мещан в поддёвках и не в меру улыбчивый мастеровой с гармошкой на ремне. Они сидели плотной кучкой, пересмеивались, толкая друг друга локтями, и явно ждали не столько правосудия, сколько зрелища. Как поведет себя Сергей Аполлонович, я понятия не имел, раньше мне как-то не случалось видеть его «в деле». Митяй упомянул еще и про взятку, но для судьи репутация — дело важное, так что если я как-то и мог повлиять на исход дела Дарьи, так это спровоцировав шумиху.

Я пристроился с краю, почти вплотную к выбранной компашке, прижав письменный прибор к груди. От них пахло потом, махоркой и луком, и именно это было мне на руку. В такой толпе человек в сюртуке с канцелярским портфелем выглядит случайностью, а если и заметят, то решат, что подсел из-за тесноты.

— Ну что, господа, делаем ставки,