«Футуромания»: электронные грезы, желающие машины и музыка завтрашнего дня сегодня - Саймон Рейнольдс

футболке. «Думаю, многие из нас задаются вопросом, почему вокруг так много фальши, — говорила Гага. — Как нам смотреть сквозь эти образы, которые, как мы знаем, отфильтрованы и изменены, и расшифровывать, что здесь реальность, а что — идеальная иллюзия?... Эта песня о том, чтобы восстать против этого и отпустить это. О желании людей заново восстановить ту самую человеческую связь».

В основе большей части этой враждебности к Auto-Tune лежала идея о том, что данная технология — это лишающий человечности обман, навязанный публике. Пытаясь отразить этот выпад, Хильдебранд однажды провел аналогию с общепринятой формой повседневной маскировки, спросив: «Моя жена пользуется косметикой — разве это делает её плохой?» Возможно, из-за участия Шер в дебюте Auto-Tune на мировой поп-сцене критики часто связывали коррекцию высоты тона с пластической хирургией, сравнивая этот эффект с ботоксом, пилингом лица, инъекциями коллагена и всем остальным. В клипе «Believe» Шер фактически выглядит так же, как звучит Auto-Tune. Сочетание трех уровней улучшения — хирургии, макияжа и старого трюка с ярким светом, который разглаживает поверхность кожи до сплошного ослепительного сияния, — приводит к тому, что ее лицо и ее голос кажутся сделанными из одной и той же нематериальной субстанции. Если бы клип «Believe» снимали сегодня, к нему бы гарантированно применили четвертый уровень фальсификации: цифровой постпродакшен вроде бьюти-ретуши видео или цветокоррекции, которые работают на уровне пикселей, а не пор, в корне меняя целостность изображения.

Ровно тем же самым занимаются Auto-Tune и Melodyne. Тяга к этим эффектам и отвращение к ним — части одного и того же синдрома, отражающего глубокое и противоречивое смятение в наших желаниях: мы одновременно жаждем настоящего и подлинного, но при этом остаемся во власти цифрового совершенства, а также простоты и гибкости использования, которые оно предлагает. Вот почему молодые хипстеры покупают переоцененный винил ради ауры аутентичности и аналогового тепла, но на практике используют коды для скачивания, чтобы слушать музыку в повседневной жизни.

Но существовало ли когда-нибудь на самом деле такое понятие, как «естественное» пение — по крайней мере, с момента изобретения звукозаписи, микрофонов и концертного усиления? У самых истоков рок-н-ролла голос Элвиса Пресли уже был окутан слэпбэк-эхом. The Beatles с энтузиазмом взяли на вооружение искусственный дабл-трекинг — процесс, изобретенный инженером студии Abbey Road Кеном Таунсендом, который делал вокал более плотным за счет наложения дублирующей записи с небольшим рассинхроном относительно оригинала. Джон Леннон тоже обожал менять естественный тембр своего голоса, пропуская его через вращающийся динамик Лесли и замедляя скорость магнитной ленты при записи вокала.

Реверберация, эквализация, фейзинг, наложение вокальных партий, монтаж лучших дублей для создания сверхчеловеческого псевдособытия, которого никогда не происходило в реальном времени, — все эти становившиеся стандартом студийные приемы нарушали целостность того, что доносилось до ушей слушателя. И это еще до того, как мы дойдем до цифровой эпохи с ее колоссально расширившейся палитрой модификаций. Можно пойти дальше и утверждать, что любая запись по своей сути искусственна; что сам акт «консервации» голоса в неизменном виде, позволяющий воспроизводить его по желанию в местах и во времена, далекие от момента исполнения, идет против природы — или, по крайней мере, радикально порывает с тысячелетней традицией, когда людям приходилось находиться в одном помещении с музыкантами, чтобы услышать звуки, которые те извлекали. Если отмотать историю лишь немного назад, то неизбежно обнаружится, что те самые звуки и качества, которые группы вроде Death Cab for Cutie ценят как «теплые» или «настоящие» — вроде гитарного фузза или органа Хаммонда, — когда-то считались новомодными ухищрениями и прискорбным умалением живого человеческого тепла.

В самом глубоком смысле в чистом, неусиленном человеческом голосе нет ничего заведомо «естественного». Чаще всего пение предполагает развитие техники до такой степени, что столь разные стили, как опера, скэт, йодль и тувинское горловое пение, можно рассматривать практически как интроецированную технологию.

«Голос — это первоначальный инструмент», — утверждает авангардная вокалистка Джоан Ла Барбара. И это правда, но отсюда также следует, что голос подобен скрипке или синтезатору Moog: это аппарат для генерации звука. Это сочетание интимности и искусственности — одна из причин, почему пение завораживает и кажется слегка пугающим: певец выжимает дыхание из влажных, низменных глубин своей телесности, создавая звуковые формы, которые кажутся трансцендентными и нематериальными. Пение — это самопреодоление, раздвигание границ тела, заставляющее воздух тереться о горло, язык и губы изысканно контролируемым и искусственным образом. Это в равной степени относится и к истории поп-музыки, при всех ее приземленных устремлениях и повседневной ауре. «Фальцет» — основа стольких направлений поп-музыки, от ду-вопа до диско и современного R&B, — уже в самом своем названии несет идею фальши. Следующим логическим шагом было бы просто прибегнуть к помощи извне. Вот почему, слушая Beach Boys, Four Seasons или Queen, вы почти физически чувствуете, как они тянутся к звучанию Auto-Tune.

Еще одно частое обвинение в адрес Auto-Tune заключается в том, что он обезличивает голос, стирая его индивидуальность и характер. В своем естественном состоянии голосовые связки не производят чистый сигнал: к нему всегда примешивается «шум» — шероховатость и зернистость, физический осадок процесса говорения или пения. Именно этот аспект голоса — его плотская осязаемость — отличает одного человека от другого. Цифровая передача звука в любом случае может мешать этому, особенно при низкой пропускной способности каналов связи — вот почему, к примеру, если вы звоните маме на мобильный со своего мобильного, ее голос может звучать пугающе неузнаваемо. Но технология коррекции высоты тона по-настоящему искажает голос как субстанцию и уникальный почерк. Учитывая, что это телесное качество (в отличие от отрепетированного драматического искусства экспрессивного пения) — главная причина, почему один голос нас заводит, а другой оставляет равнодушными, то любое его ослабление, несомненно, обедняет звук?

Возможно. И все же мы по-прежнему способны узнавать любимых певцов или рэперов сквозь обезличивающий фильтр коррекции высоты тона — и устанавливать связь с новыми исполнителями. На самом деле можно утверждать, что Auto-Tune, став индустриальным стандартом, придал еще большую ценность другим элементам, из которых складывается притягательность вокала, — фразировке, индивидуальности, — а также внемузыкальным аспектам вроде имиджа и биографии.

Возьмем, к примеру, Кешу. Она нашла способы использовать Auto-Tune и другие вокальные продюсерские ухищрения, чтобы выстроить на радио свой образ как своего рода живого мультяшного персонажа. Сейчас трудно слушать ее ранние хиты, не воспринимая их как свидетельства абьюза в свете ее затяжных судебных баталий с продюсером Доктором Люком, однако прорывной суперхит 2009 года «TiK ToK» — это наглядное пособие по