Экономика каменного века - Маршалл Салинс

обмениваемых товаров, по-видимому, оказывает самостоятельное воздействие на характер обмена. Базовые продукты питания требуют особого отношения – в социальном смысле они уникальны. Еда есть жизнь, насущная потребность и привычный символ дома, домашнего очага, если не самой матери. В сравнении с другими вещами едой делятся более охотно – либо же делиться ей более необходимо: береста и бусы больше подходят для сбалансированного обмена дарами. Прямая и эквивалентная компенсация за еду в большинстве социальных контекстов неуместна, поскольку ставит под сомнение мотивы как дающей, так и принимающей стороны. Из сказанного определенно следует ряд характерных особенностей передачи еды.

Передача еды выступает тонким барометром – своего рода ритуальной декларацией социальных отношений. Тем самым еда используется как инструмент – пусковой механизм, способный поддерживать или разрушать социабельность:

На вашу еду имеют права родственники – и наоборот: родственники – это люди, которые дают вам пищу или берут ее у вас (Richards, 1939: 200).

Разделить еду (у народа кýма) – значит показать общность интересов <…>. Едой никогда не делятся с врагом <…>. Ей не делятся с незнакомцами, то есть потенциальными врагами. Мужчина может принимать пищу вместе родственниками – когнатическими и аффинальными, – а также, как утверждается, с представителями своего клана. Однако в обычных ситуациях неоспоримое право делиться едой друг с другом имеют только члены одного субклана <…>. Если двое мужчин или представители двух субсубкланов находятся в серьезном затяжном конфликте, то ни они сами, ни их потомство не могут питаться у очага противника <…>. Когда родственники со стороны невесты собираются на свадьбе, формальное представление невесты одновременно с предъявлением свинины и различных ценных вещей подчеркивает границу двух кланов. В то же время люди, фактически участвующие в этой церемонии, делятся друг с другом растительной пищей неформально и ненавязчиво – так, как могли бы делиться ею с близкими товарищами из своего субклана. Тем самым они выражают общий интерес к объединению двух групп. В символическом смысле они теперь принадлежат к единой группе, а следовательно, являются «братьями», как и положено аффинальным родственникам (Reay, 1959: 90–92).

Если еда предлагается в порядке генерализованной реципрокности, в особенности в рамках гостеприимства, – это признак хороших отношений. Владимир Иохельсон формулирует эту мысль применительно к юкагирам практически в конфуцианском духе: «Гостеприимность часто превращает врагов в друзей и укрепляет дружеские отношения между чуждыми друг другу группами» (Иохельсон, 2005 (1926): 185). Но в таком случае подразумевается и дополнительный негативный принцип: если еда не была предложена в подходящий момент или не была принята, – это признак плохих отношений. В результате подозрительность ко всем, за исключением ближайших родственников, симптоматичная для аборигенов острова Добу, находит наиболее отчетливое выражение в социальном диапазоне угощений и совместных трапез: «Еду и табак можно принимать от других только в узком кругу» (Fortune, 1932: 170) (ср. описание правил, воспрещающих совместный прием пищи, в работах: Fortune, 1932: 74–75 и Malinowski, 1915: 545). Наконец, существует еще один принцип: нельзя обменивать вещи на еду – точнее, обменивать напрямую, – у друзей и родственников. Еда становится товаром только при отсутствии общности интересов. (Смотрите, как просто автор одного романа намекает, что один из его персонажей – настоящий ублюдок: «Он притащил свои одеяла в пустой дом, молча поужинал с семьей Босса и настоял, что заплатит им, не в силах понять, почему они делали нерешительный вид, когда он предлагал им это, – еда ведь стоит денег, они не владельцы ресторана, а еда стоит денег, с этим не поспоришь»[180].)

Похоже, что у разных народов эти принципы инструментального обмена едой мало отличаются друг от друга. Разумеется, в конкретных случаях возникают вариации в степени их применения и в отборе. Например, у добуанцев жителям разных деревень возбраняется ходить в гости друг к другу и оказывать гостеприимство, и на то есть веские основания. В других местах походы в гости и прием гостей считаются обязательными в силу разных обстоятельств – от экономической зависимости до политических стратегий. Подробное рассмотрение этих обстоятельств выходит за рамки нашей темы, но суть в следующем: в ситуациях, когда дружественные отношения с пришедшими желательны, гостеприимство является обычным делом. «Синдром добуанцев» в данном случае нетипичен – как правило, «дикари гордятся своим гостеприимством по отношению к чужакам» (Harmon, 1957: 43).

Следовательно, сфера генерализованного обмена продовольствием порой оказывается шире, чем сфера генерализованного обмена другими предметами. Эта тенденция к выходу за пределы секторальной схемы особенно проявляется в гостеприимстве по отношению к торговым партнерам или прибывшим издалека сородичам, визиты которых превращаются в повод для обмена подарками (см. примеры в приложении А). Такие сделки с предметами длительного пользования сознательно уравновешиваются удивительно щедрым предоставлением друг другу еды и крова, – хотя и потенциально осуществляются по принципу caveat emptor. В таком случае гостеприимство противостоит вабувабу (которое никогда не исключается) и создает такую атмосферу, где прямой обмен подарками и товарами можно совершать на справедливых началах.

В чрезмерной тенденции к перемещению еды в порядке генерализованной реципрокности имеется своя логика. Как и при обмене между богатыми и бедными либо между выше– и нижестоящими, когда дело касается продовольствия, высокая склонность к жертвованию, похоже, необходима просто для поддержания определенного уровня социабельности. Делиться требуется и с более дальними родственниками – генерализованная реципрокность выходит за стандартные секторальные пределы. (Из приложения к предыдущему разделу можно заключить, что щедрость особенно ассоциируется с тем, как делятся пищей.)

Едва ли не единственным социабельным действием в отношении пищи будет ее раздача, а сопоставимой социабельной компенсацией становится ответное гостеприимство или помощь в течение положенного промежутка времени. Это подразумевает не только довольно нестабильный баланс в манипуляциях с едой, но прежде всего ограничение на обмен еды на другие товары. Можно отметить любопытные нормативные предписания, запрещающие продажу еды, у народов, которые пользуются «первобытными» (primitive) деньгами, например у некоторых меланезийских и калифорнийских племен. Сбалансированный обмен здесь в порядке вещей. Предметы, выступающие в качестве денег, служат более-менее общими эквивалентами товаров и обмениваются на самые разные вещи – только не на продукты питания. В пределах обширного социального сектора, где деньги вымениваются на другие вещи, базовые продукты питания отделены от денежных транзакций, и пищей делятся, но почти ее не продают. Социальная ценность еды слишком уж высока – ибо в конечном счете обусловлена слишком высокой потребительной ценностью, – чтобы иметь ценность меновую.

Еда не предназначалась для продажи. Ее можно было раздавать, однако этикет [калифорнийских индейцев] помо запрещал ее продавать, так как она относилась к «природным вещам». Покупались и продавались только вещи, изготовленные людьми, такие как корзины, луки и стрелы (Gifford, 1926: 329; ср.: Kroeber, 1925: 40 об аналогичном запрете у калифорнийских юроков).

(У индейцев толова-тутутни) еду