Экономика каменного века - Маршалл Салинс

Основные продукты питания – таро, бананы, кокосы – никогда не продаются (у народа лéсу [Новая Гвинея]); их отдают в знак вежливости сородичам, друзьям и чужим людям, проходящим через деревню (Powdermaker, 1933: 195).

Аналогичным образом основные продукты питания находились за пределами сбалансированной торговли у эскимосов Аляски: «У них было ощущение, что торговля едой является чем-то предосудительным, и даже престижная еда, которой обменивались партнеры по торговле, переходила из рук в руки в качестве подарков и отдельно от основного товара» (Spencer, 1959: 204–205).

Может показаться, что у обычных продуктов питания, вероятно, имеется четко очерченный «контур обмена», изолированный от предметов длительного пользования, в особенности тех, что относятся к богатству (wealth) (Firth, 1950; Bohannan, 1955; Bohannan, Dalton, 1962 о «сферах обмена»). С моральной и социальной точки зрения так и должно быть, ведь в широком спектре социальных отношений сбалансированные и прямые транзакции (конверсии) по схеме «еда в обмен на вещи» привели бы к разрыву уз солидарности. Отчетливая граница между продуктами питания и другими вещами, то есть «добром», является выражением социологической несоразмерности (disparity) и ограждает продукты питания от дисфункциональных сопоставлений их ценности, как происходит, например, у салишей [северо-западное побережье].

Пища не относилась к категории «добра» (т. е. одеяла, украшения из ракушек, каноэ и т. д.), и к пище, соответственно, не относились как к «добру» <…>. Информант из племени семиахму использовал формулировку «священная пища», полагая, что ее следует раздавать даром и от нее нельзя отказываться. Очевидно, что пищу нельзя было беспрепятственно обменивать на предметы, относящиеся к «добру». Если кто-то нуждается в пище, он может сообщить какой-нибудь семье из своего сообщества, что хочет ее купить, дав взамен какое-то «добро», но в целом пища не предлагалась на продажу (Suttles, 1960: 301) (см. также: Vayda, 1961).

Однако тут же необходимо сделать важное уточнение. Пищевые и непищевые сферы имеют социологическую базу и границы. В аморальности обменов продовольствия на «добро» присутствует секторальное измерение: в некоторой точке на периферии социума два контура смыкаются и в итоге растворяются друг в друге. (В терминологии Пола Боханнана и Джорджа Далтона этот момент обмен пищи на другие предметы представляет собой «акт передачи» (conveyance).) Внутри сообщества или племени еда не обменивается на деньги или какие-то иные предметы, однако за рамками этих социальных контекстов такой обмен возможен, причем не только по принуждению, но и в рамках сложившегося обычая. У салишей определенно существовал обычай относить еду – «священную пищу» – аффинальным родственникам в другие деревни этого народа и получать взамен некое «добро» (Suttles, 1960). Точно так же помо определенно «покупали» – или, по крайней мере, отдавали взамен бусины – желуди, рыбу и подобные продукты первой необходимости в других сообществах (Kroeber, 1925: 260; Loeb, 1926: 192–193). Разделение контуров пищи и «добра» имеет контекстуальный характер. В пределах сообществ это изолированные циклы – изоляция происходит за счет отношений внутри сообществ, – но там, где необходимость получить что-либо в обмен на насущное идет вразрез с господствующими родственными отношениями, эти циклы разделяются. Далее в тех секторах, где происходит взаимодействие между сообществами или между племенами, изоляция пищевого контура может быть нарушена в результате трений, порождаемых социальной дистанцией.

(Кстати, продукты питания обычно не отделяются от обмена помощью в работе. Во многих первобытных обществах еда действительно является традиционной платой за труд в огороде, на постройке жилья и в других домашних делах. Это не зарплата в привычном смысле слова. Круг тех, кто получает еду за свой труд, чрезвычайно широк – он охватывает других родственников и друзей домохозяйства. Это скорее не предварительный шаг к капитализму, но нечто противоположное: участвующие в производительных начинаниях имеют определенные право на их результат.)

О СБАЛАНСИРОВАННОЙ РЕЦИПРОКНОСТИ

Как было показано выше, генерализованная реципрокность функционирует инструментальными способами – прежде всего как пусковой механизм для ранговых различий, – а также в виде гостеприимства, в качестве посредника в отношениях между людьми из разных сообществ. Сбалансированная реципрокность также находит инструментальные способы применения, особенно в качестве формального общественного договора. Сбалансированная реципрокность является классическим механизмом мирных и союзнических соглашений, субстанцией, символизирующей переход от разобщенности интересов к их гармонии. Наглядными и, вероятно, типичными формами сбалансированной реципрокности являются коллективные гарантии (prestations), но существуют и примеры соглашений между отдельными лицами, скрепленных обменом.

Здесь полезно вспомнить следующее высказывание Мосса: «Дело в том, что у них (первобытных и архаичных обществ) не было выбора. При встрече две группы людей могут только либо разойтись, а если они выражают друг другу недоверие или бросают друг другу вызов, то драться, – либо договориться» (Мосс, 2011 (1923–1924): 283). При этом условия договора должны быть сбалансированы, поскольку две указанные группы являются «разными людьми». Отношения слишком непрочны, чтобы долгое время обходиться без реципрокности, – «индейцы замечают такие вещи» (Goldschmidt, 1951: 338). Они вообще много чего замечают. У номлаков, которых описывает Гольдшмидт, в сущности, сформулирован целый ряд толкований и парафраз приведенного выше принципа Мосса. Вот один из примеров.

Враги при встрече окликают друг друга. Если они договариваются решить конфликт миром, то подходят ближе и раскладывают свои вещи. Один бросает какой-нибудь предмет на землю между ними, другой бросает что-нибудь взамен и забирает себе предложенное первым. Они обмениваются до тех пор, пока одной из сторон больше нечего будет предложить. Тот, у кого что-то осталось, насмехается над тем, у кого уже ничего нет, нахваливая себя <…>. Такой обмен происходит на пограничной черте (Goldschmidt, 1951: 338).

Сбалансированная реципрокность представляет собой готовность дать нечто взамен за то, что получено. В этом, похоже, и заключается ее эффективность как формы общественного договора. Установление эквивалентности – или как минимум некоторое приближение к балансу – выступает наглядным свидетельством того, что каждая из сторон отказалась от своекорыстия, так или иначе отвергла враждебные намерения или безразличие в пользу взаимности. В сравнении с предшествующей ситуацией разобщенности появление материального баланса означает новое положение дел. Это не отрицает утилитарных последствий сделки, которые вполне могут иметь место, – а ее социальный эффект, вероятно, усиливается справедливым обменом различными предметами первой необходимости. Но, в чем бы ни заключалась ее утилитарная ценность (присутствие которой не является обязательным), всегда присутствует «моральная» цель. Ее содержание можно описать следующей формулировкой, которую Альфред Рэдклифф-Браун применяет к ряду транзакций, совершаемых жителями Андаманских островов: «…вызвать ощущение товарищества, <…> а если этого не произошло, значит, цель не достигнута» (Radcliffe-Brown, 1948: 84).

Наиболее распространенными среди множества разновидностей соглашений, заключаемых, по сути, путем сбалансированного обмена, представляются следующие.

Формальное товарищество или родство

К этой категории относятся соглашения солидарности, заключаемые