Экономика каменного века - Маршалл Салинс

Однако не следует приступать к этому без хотя бы формального определения «первобытных денег». И здесь возникает проблема, близкая к классической дихотомии в сравнительной экономической теории. С одной стороны, любую вещь, которая «используется в качестве денег» – в известных нам способах использования денег (платежи, обмен, стандарт и т. д.), – можно воспринимать как «деньги». В таком случае, вероятно, каждое общество извлекает из этого двойную пользу, поскольку для определенных платежей обычно предназначается своя категория [реальных] товаров. Этому есть и альтернатива, не настолько релятивистская и потому представляющаяся более практичной для сравнительных обобщений: соглашение о некоем минимальном объеме использования и качестве «денежного» материала. Таким образом, утверждает Фёрс, гораздо важнее не «что такое первобытные деньги?», а «что было бы практично относить к категории первобытных денег?» (Firth, 1959: 39). Взгляд самого Фёрса – насколько я могу судить, его центральным элементом является функция денег как средства обмена, – действительно представляется практичным («Моя собственная точка зрения такова: чтобы некий объект можно было отнести к категории денег, он должен быть приемлем для всех, помогать конвертированию одних предметов или услуг в другие, имеющие собственные характеристики, что позволяет использовать его в качестве стандарта ценности» (Firth, 1959: 38–39)).

Допустим, что в случае первобытных обществ термин «деньги» относится к предметам, которые имеют символическую (token), а не потребительную ценность и служат средством обмена. Сам обмен ограничен определенными категориями вещей – к ним обычно не относятся земля и труд – и осуществляется только участниками определенных социальных отношений. Обмен преимущественно выступает косвенным связующим звеном между товарами (формула Т – Д – T’), а не между коммерческими задачами (формула Д – Т – Д’). Эти ограничения и выступают обоснованием для самого термина «первобытные деньги». Если принять все перечисленные условия, то напрашивается предположение, что исходные модификации первобытных денег не получили повсеместного распространения, ограничившись определенными территориями, прежде всего Западной и Центральной Меланезией, местами проживания аборигенных народов Калифорнии и отдельными частями пояса тропических лесов Южной Америки. (Кроме того, деньги могли возникнуть в первобытных сообществах Африки, однако в данном случае мне не хватает компетенций, чтобы установить, насколько распространение таких денег было автономным от архаичных цивилизаций и «международной» торговли в Древнем мире.)

Кроме того, это означает, что первобытные деньги связаны с конкретным историческим типом первобытной экономики, для которого характерна распространенность сбалансированного обмена в периферийных социальных секторах. Этот феномен не относится к простым охотничьим культурам – если угодно, к культурам уровня человеческих групп (bands). Не отличает он и более развитые вождества, где символы богатства, конечно, встречаются, но, как правило, не несут большой нагрузки при обмене. В перечисленных территориях: Меланезия, Калифорния, тропические леса Южной Америки – обитают (или обитали) общества промежуточного типа, которые именуются «племенными» (Sahlins, 1961; Service, 1962) или «гомогенными» и «сегментированными племенами» (Oberg, 1955). От систем охотников и собирателей они отличаются не только большей оседлостью, которая нередко ассоциируется с противопоставлением неолитического и палеолитического типов производства. Принципиальной разницей между этими системами является более масштабная и сложная племенная организация составляющих их локальных групп. Несколько локальных поселений племенных обществ скрепляются не только стержнем родственных отношений, но и сквозными социальными институтами наподобие множества кланов. В то же время для относительно небольших поселений характерны автономия и самоуправление – особенность, в свою очередь, отличающая племенные модели от вождеств. Локальные сегменты вождеств интегрированы в более крупные политии в качестве их частей и подчастей, на основании ранговых принципов и структуры, включающей главных и второстепенных вождей. Если племенная модель является чисто сегментарной, то вождество – это пирамидальная модель.

Вынужден признать, что эта эволюционная классификация социально-культурных типов является слишком общей. Я не рассчитываю ставить ее под сомнение, поскольку обращаюсь к ней, чтобы привлечь внимание к особым структурным особенностям территорий, для которых характерны первобытные денежные системы. С учетом сказанного выше именно эти особенности указывают на необычную распространенность сбалансированной реципрокности. Более выраженная роль сбалансированного обмена в племенных обществах (по сравнению с обществами, состоящими из групп, – обществами охотников и собирателей) отчасти объясняется тем, что в общественном экономическом продукте большее место принадлежит ремесленным изделиям и услугам. Основным компонентом экономического продукта племени остается продовольствие, однако его доля относительно другой продукции сокращается. Транзакций с предметами длительного пользования – явно более тяготеющих к сбалансированной модели, чем транзакциям с продовольствием, – становится больше. Но важнее то, что обмен в периферийных секторах – распространенность обмена между людьми, связанными более отдаленным родством, – в племенных обществах происходит значительно интенсивнее, чем у охотников и собирателей. Это объясняется более отчетливой сегментарностью племенной модели, которая предполагает также и более отчетливые секторальные разрывы в социальной структуре.

Некоторые оседлые сегменты племен (residential segments of tribes) обладают относительной стабильностью и определенным формальным устройством. При этом для племенного сегмента характерна корпоративная политическая солидарность, отсутствие которой отличает гибкую организационную схему охотников – стоянка и группа. Кроме того, племенная сегментарная структура является более масштабной: она может включать внутренние группировки линиджей в политических сегментах, множество (а иногда и сегментарные подмножества) политических сегментов и разделение на своих и чужаков. Этот «нарост» над организацией охотников и собирателей в особенности выражен в структуре периферии, в формировании внутриплеменного и межплеменного секторов. Именно здесь появляется больше контактов с целью обмена – как инструментального, миротворческого типа, так и открыто материальных сделок. Таким образом, наращивание обмена происходит в социальных сферах сбалансированной реципрокности.

Напротив, в рамках вождества периферийные секторы ликвидируются и вытесняются благодаря преобразованию внешних отношений во внутренние, включению соседних локальных групп в анклавные политические союзы. Одновременно сокращается распространенность сбалансированной реципрокности – в силу как усвоения, «интернализации», так и централизации обменных отношений. Поэтому по мере перехода к вождеству сбалансированные обмены должны уступать место более генерализованным. Последствия этих обстоятельств для первобытных денег, возможно, демонстрирует факт их отсутствия на Тробрианском архипелаге, несмотря на то что эти острова с вождествами расположены посреди океана племен, использующих деньги; или же то, что по мере продвижения на север от племенного уклада индейцев Калифорнии к протовождествам Британской Колумбии наблюдается всё меньшее использование бус из ракушек в качестве средства обмена.

С должной осторожностью гипотезу о первобытных деньгах можно сформулировать так: они появляются в сочетании с необычно высокой распространенностью сбалансированной реципрокности в периферийных социальных секторах. Предположительно, она облегчает интенсивность сбалансированного трафика. Условия, благоприятные для введения первобытных денег, с наибольшей вероятностью появляются в первобытных обществах, именуемых «племенными», и едва ли характерны для охотников и собирателей или в вождествах. Однако тут же следует уточнить, что не в любом племени существуют такие условия и, конечно, не все племена используют первобытные деньги в