Маскарад - Ирена Мадир

– Не напрягайся, Дикарка!

– Что?

– Ксены чувствуют напряжение в мышцах и считывают это как сопротивление, так что расслабься, они быстрее отпустят, и мы разойдёмся. Ты мне ужасно надоела!

– Сказал тот, кто сам насадил меня на свой член, думаешь, такое можно забыть? – возвращаю я Призраку его же формулировки.

– Ты не понимаешь, потому что ты тупая сука!

– Знаешь, куда тебе идти или указать направление?

– Полагаю, туда, где сейчас находишься ты.

– Ненавижу тебя!

– Это взаимно, Дикарка.

– И на будущее: такие «уроки» я не воспринимаю.

– Уже понял…

– А то, что я не сопротивлялась, не означает, что я хотела, чтобы ты засунул в меня что-то!

– Ты можешь заткнуться?

– Или что? Убьёшь меня? Что-то уже сомневаюсь…

– Нет, но вполне могу посадить тебя в ту же клетку, где сидел Нико. А потом приходить и иметь тебя тогда, когда это понадобится.

– Ты мерзкий и отвратительный! Если считаешь себя высшим существом, пересчитай, у тебя всё дерьмово с арифметикой.

– Ну почему она? – вновь бормочет Призрак самому себе. – Она же просто болтливая дрянь…

– Ты же понимаешь, что я слышу тебя?

– Ты в курсе, что молчание бесплатно?

– А ты в курсе, что не быть мудаком тоже бесплатно?

Призрак тяжело вздыхает и, почти уверена, мысленно молится своим эльфийским божествам. Я бы тоже помолилась предкам снова, но, боюсь, они предпочтут не наблюдать за позором потомка, и уж тут точно невозможно их винить. Сама бы не отказалась исчезнуть, чтобы не быть в такой паршивой ситуации. Как всё вообще привело к подобному?

Я стараюсь больше не смотреть в зеркало, не встречаться взглядом с глазами, которые уже не светятся, и отвлечься от ощущения наполненности. Вместо этого я вспоминаю имя Призрака – Иолит. Красивое имя… Где-то я слышала, что тёмные часто дают своим детям имена самоцветов или минералов, потому что когда-то давно Первый держал их в подземельях и самое прекрасное, что они тогда видели – самоцветы. И кажется, иолит – это тоже обозначение какого-то драгоценного камня… Вряд ли его так назвала бы мать, а вот отец… Интересно, кем он был для Призрака? Они хорошо общались?

Ксены вдруг слабо шевелятся, немного ослабляя хватку и прерывая размышления. Призрак тут же пользуется этим, руками отрывая их от меня и отшатываясь, нервно заталкивая всё в бельё и застёгивая брюки. Я же пошатываюсь, ведь теперь опереться не на кого, и опускаю голову к бёдрам, чтобы разглядеть царапины и проколы, оставленные ксенами. Но это не самая большая проблема… Проблема в том, чтобы в разорванных вещах пройти по театру, а главное – встретиться с гардеробщиком… Представляю, как он на меня посмотрит…

Призрак вдруг бросает в меня что-то, и я вздрагиваю, ожидая удар, но… Это всего лишь его пиджак.

– Прикройся, – бросает Призрак, поправляя рубашку на себе.

Не хотелось бы замечать этого, но ткань от движений натягивается на его мышцах, показывая, почему ему было так просто держать меня. Он пальцами зачёсывает свои волосы, всего на миг приоткрыв правое ухо, а точнее, его почти полное отсутствие. Оно выглядело так, словно кто-то его хорошенько пережевал…

Заметив внимание, Призрак… краснеет! Он резко разворачивается и уходит, оставляя меня одну в алькове.

Что б ему пусто было, этому любителю побегов!

20. Приём

ПРИЗРАК

Дождь барабанит по крыше мобиля, и пальцы на руле постукивают в такт. Это тоже своеобразная песня, но в исполнении самой природы, а я лишь аккомпанирую ей, пытаясь сосредоточиться на мелодии. Думать о чём-то, кроме Дикарки, теперь одновременно проще и сложнее. Проще, потому что острая потребность удовлетворена, и жажда ощутить свою пару на время утихла. Сложнее, потому что секс с Юной оказался более захватывающим, чем хотелось.

Сколько бы я ни повторял, что это мерзко, недостойно меня и всего лишь глупая физиология, которой, разумеется, впредь ни в коем случае не следует потакать, это не помогало. Мысли раз за разом тянутся к образу Дикарки, выжженному где-то на подкорке. Трудно забыть то, что я сделал и то, как она реагировала…

Я прикрываю веки, стараясь дышать глубже, не позволяя сердцу сбиться с ритма. Однако вместо покоя воображение рисует её…

В тот день я и сам почти поверил, что вышел исключительно по своим делам, однако всё равно поплёлся в другое крыло театра, замечая скопление людей там. Все болтали, ходили туда-сюда, украшая помещение к приёму, который организовывает директор для меценатов, действующих и возможных. В репетиционной комнате распевалась Тина… Муза… Стыдно было признаться, что отныне она интересовала меня только из-за надежды хотя бы краем глаза увидеть рядом с ней Дикарку.

Её не было… Обнаружив это, я ощутил такую волну разочарования и тоски, что едва не выл от нахлынувших эмоций. И всё же убедил себя в том, что так распорядилась судьба, а шанс избежать встречи с Дикаркой сродни подарку, подобное должно вызывать лишь радость. И всё же я грустил, а когда привычным путём возвращался к себе, увидел Юну. Прямо в алькове, служащим своеобразной прихожей перед выходом из театра в лабиринты тайных проходов.

Вспыхнувшая ненависть к ситуации, к Дикарке и к себе самому почти ослепляла, но тяга к ней всё равно была в разы сильнее… Её тело ещё хранило память обо мне и моём гневе, о верёвках на запястьях и щиколотках, о пальцах на её шее. Но даже это не останавливало Юну от безрассудства, она всё ещё искала и, вероятно, уже подбиралась к разгадке… Это только распаляло возбуждение, как и то, что я так отчётливо видел в отражении не просто Дикарку, а нас. Это впервые были мы. Двое. Пара…

Я так скучал по её мягкости, по её теплу, по вкусу… Моим долгом было остановиться, не дать себе рухнуть в эту грязь, но искушение оказалось сильнее. Искушение запачкаться, осквернить себя каждым касанием, дарившим такой восторг, что я начинал забывать, что должен ненавидеть Дикарку. В тот момент я и сам одичал, требовательно брал Юну, словно заявляя права, давая понять, кому она принадлежит.

Всё происходило слишком быстро. Этого хватило, чтобы утолить желание, граничащее с безумием, но не хватило, чтобы по-настоящему насладиться близостью. К своему стыду, я возжелал именно этого. Поэтому назвал своё имя… Сейчас я жалею об этом, а тогда… Едва