Хорошая? Плохая? Живая! Мама - Лара И. Покровская

– Это трудно. Я так не умею.

– Ну… Да… Трудно. И ты будешь уметь. Ты уже сейчас многое понимаешь. И будешь понимать всё больше и больше.

– Я расту, да?

– Да. Растёшь и взрослеешь.

* * *

Как же иной раз трудно не брать на себя то, что находится вне зоны влияния! Над чем не властен. Что непосильно, нереально, не…

Но внутри звучит этот голос: «Не получается – значит плохо стараешься». Голос, не дающий принять своё невсемогущество и смириться с тем, что да, вот в этом повлиять я никак не могу. Вот это – вообще не моя ответственность, потому я ничего не могу изменить.

«Отмазки, – уверенно заявляет голос. – Перестать стараться – значит сдаться, – уверяет он. – Легко ничего не дается. Закуси удила и продолжай. Отступить каждый дурак может. А ты ж не дура?»

«Конечно, нет», – кивает моя детская часть и «берёт под козырёк».

«Конечно, да, – звучит другой, взрослый голос. – Дура, потому что так долго тебя слушаю. Иди в сад».

Детская часть в ужасе замирает. Вот сейчас что-то случится. Вот сейчас небо рухнет на землю, океаны выйдут из берегов, затопят Луну, все вулканы мира проснутся и Земля скроется под слоем огненной лавы. И всё потому, что такого неповиновения голос не стерпит.

Но ничего не происходит. В голове тишь и благодать. А надоедливый внутренний критик сажает в саду цветочки. Ровненько сажает, один к одному, с нужными промежутками между. Поливает. Удобряет. Делает всё правильно и как надо.

«Не дрейфь!» – подмигивает взрослый голос испуганному ребёнку.

«Но что теперь будет?» – ребёнок в ужасе.

«А ничего не будет, – пожимает плечами взрослый. – Чай пить пойдём».

«А что, так можно было?» – задается ребёнок немым вопросом.

И да, и нет. В детстве – нельзя было. Небезопасно. Можно было лишиться родительской любви, которая для ребёнка во всех смыслах ВСЁ. Сейчас, в сорок шесть паспортных лет – не только можно, но даже нужно. Просто таки необходимо.

Можно и нужно слышать голос внутреннего критика, отделяя его от своего взрослого голоса. Можно и нужно сказать: «Ага, слышу голос своей мамы. Но знаешь, мама, я сейчас взрослая тётя и давно сама решаю, что и как мне делать». Или: «О, папа, привет. Узнаю тебя. Там это… В общем, тебя ждут цветы в саду».

Можно и нужно взять своего внутреннего ребёнка, испуганного, а то и плачущего, на ручки, поцеловать в макушку, обнять нежно и успокоить. Сказать, что сейчас ему ничего не угрожает, потому что рядом с ним – вы, ваша взрослая часть. Взрослый защитит и в обиду не даст. А также сам решит все недетские дела. «А ты, дружочек, давай выпей со мной чаю и иди продолжай строить свой лего-замок, смотри, как здорово у тебя получается».

И в наступившей в голове тишине, и в наступившем в душе покое – вернуться к тому моменту, когда внутренний критик начал подавать свой голос.

Как тяжело разрешить себе остановиться, не пробивать головой стену. Прочувствовать, что тут и правда стена, настоящая. И что двери тут вообще-то и не должно было быть. А долбить головой стену – совершенно непродуктивно, неэффективно, глупо. А главное – бесполезно. Без толку. И тогда смириться с тем, что ничегошеньки тут нельзя больше поделать. Что могла – уже всё перепробовала. Всё, точка. Тщетность.

Как же это сложно, когда девятилетний ребёнок рыдает уже который раз за сегодня и так долго, говоря о том, что «ничего у меня не получится», «я никудышняя», «я ни на что не гожусь», «я никогда не смогу танцевать»… И я каждый раз принимаю это. Сижу, обнимаю, глажу по спинке, по рукам, по ногам. Даю много физического контакта. Говорю, как люблю её. И что вижу её боль и отчаяние. И верю в неё. И что она у меня совершенно замечательная и прекрасная. И что у неё всё получится. Что не получится сейчас – получится потом. Что я так рада, что она у меня есть. И много-много другого. Поддерживающего, любящего, принимающего.

А мысли носятся по кругу в попытках понять, что я делаю не так. Ведь ей всё так же плохо. И уже который раз за сегодня она плачет. Может, я должна понять, что пора искать ей другие танцы? Здесь, похоже, ей сложновато справляться. Три раза в неделю танцы. И периодами концерт за концертом. Я знаю, что для неё это много. Но она уже не в том возрасте, когда правильно просто сказать «выбери один концерт, на другие не пойдешь». Она любит танцевать, хочет танцевать. И смириться, что другие будут во всех (или в нескольких) концертах, а она – нет, она не сможет. Чем она «хуже»? Для неё это про хуже…

Лишить её любимого занятия, чтобы она так об него не фрустрировалась? Но это любимое занятие. Лишив его, я просто поменяю одну фрустрацию на другую.

Я не так как-то с ней сижу, пока она плачет? Не те слова говорю? Не так принимаю чувства? Не то, не так, не тогда, недостаточно?

Нет. Просто я не всё могу. Я могу оберегать, но уберечь от жизни – не могу. Я могу советовать что-то с учетом её особенностей (например, не браться за участие во всех концертах), но запретить участие в этом возрасте уже не считаю правильным. Я могу принимать все эти её чувства, но сделать так, чтобы она уже смирилась и перестала так переживать – нет, не могу. Это её процессы. Я могу только быть рядом. И раз за разом принимать, обнимать, шептать, говорить важные слова. Быть с ней. Это всё, что я могу.

Бессилие. И постоянные старания не вылететь в злость на ребёнка за то, что он так много сталкивает меня с труднопереносимыми чувствами. С собственным невсемогуществом. С тщетностью сделать её переживания легче, а жизнь – радостней.

Где брать на это силы? Не знаю.

Вернее, знаю. Самой больше плакать и горевать. Меньше отмораживаться. Больше быть с ребёнком в контакте. Меньше работать. Больше отдыхать.

Пойду грустить про «меньше работать». Мне, знаете ли, нравится моя работа. Мне хочется её работать. Но ресурса она ест много, это да.

Пойду поплачу о своем невсемогуществе. О том, что приходится иногда отменять желаемые учёбы, не брать всех желающих клиентов, не мочь помочь ребёнку или себе…

* * *

Позавчера я орала на Сашу. Не повысила голос, не прикрикнула, а