Засечная черта Московского государства XVII века - Александр Иванович Яковлев

посошных людей и имал ли с ково посулы, или голова что с ково збирал, или хто подьячему от записки дал, – таво не ведают. А дела засечное по розвытки ль на них Иван клал или нет, таво они не знають: сколько кому велит отвесть от меры, то и делают, а зделав то де(ло), и он иное заставить. А сколько у Ивана посошных людей по списку была, то они не ведают же. А изба поставлена в остроге ими сашными людьми, а для чево тае избу (И. Вельяминов) велел поставить, для государева ль дела или себе, – таво они не ведают».

С прямыми и решительными обвинениями против И. Вельяминова выступили только 3 деловца Сидора Лодыженского, но и они показали лишь следующее: «Посошных людей Ив. Вельяминов отпускал ли и посулы с них имал ли, и таво они не ведают. А с них Ив. Вельяминов и голова Гр. Гомзяков ничево не имали, и подьячему от письма с бревен не давали. А товарища своего Федку Иванова посылали они бить челом от себя, а не ото всех посошных людей – о том, что нам перед посошными людьми от Ивана налога: и бьет и дела велить переделывать. А на баню и на погреб лесу Ив. Вельяминову не важивали». По поводу других вопросов (порядок разверстки работы, общее количество деловцов на засеке и т. д.) деловцы Ладыженского отозвались незнанием. Относительно бани и погреба для Ив. Вельяминова все деловцы показали единодушно, что леса на погреб и баню они «не важивали».

И Вельяминов и Гомзяков оправдывались. Согласно тексту протоколов, И. Вельяминов показал на допросе почти то же, что и в цитированной отписке. «От государева дела з засеки посошных людей 1477 человек не отпускивал и посулов с них не имывал ни с одного человека и на сошных людей засечного дела отпускных людей жеребьев не наметывал. А делоли они не по развытки, свалом». Стараясь показать свое усердие, воевода объяснял, что в недосылке у него числилось 474 деловца, и тем не менее с присланной посохой он высек 1400 сажен завала, намостил в воротах 30 сажен моста, поставил опускную колоду и 5 сажен острога, выкопал 6 саженей рва, набил частик у острога и на 200 саженях соорудил надолобы.

Посоху он отпустил не за взятки, уверял воевода, а только по государевой грамоте, когда деловцы уже закончили свое дело. Г. Гомзяков показал, что он не знает, сколько было всего посохи на засеке у И. Вельяминова и что по алтыну с 3077 чел. «на Ивана Вельяминова он не «збирывал». «А которые розных помещиков крестьяне ему, Григории, давали что в почесть, и тех денег ему дошло 5 рублев. А хто имяиы давали ему что в почесть и посколку, того он не упомнит». На остальные вопросы Гомзяков отвечать отказался: брал ли Вельяминов посулы, возила ли ему посоха на баню и на погреб лес, для чего поставлена Вельяминовым изба и т. д. – Гомзяков не знал[542].

В первых числах июня Вельяминов, вероятно, впредь до решения дела в Москве все-таки не был устранен от заведывания засекой. 1 июня он сообщал на Тулу о том, что Иван Бунин прислал к нему с Белева 10 чел. наемных людей, и 38 чел. явились с Белевского посада. В начале июня он хлопочет о доставлении на свое звено наряда. Вельяминов указывал на опасное положение этого звена при том незначительном количестве людей, которым он располагал. На отписке его была положена такая резолюция: «Отписать: велеть сбирать подымовных людей и быть с теми людьми до прибавочных людей, а по вестем людей прибавить»[543]. 3 июня он произвел смотр деловцам, объявившимся у Веркушской засеки, и составил список нетчикам[544]. 7 июня на Туле была получена отписка его, в которой он жаловался на разбег деловцов[545]. Только 10 июня последовало окончательное решение, И. Вельяминов был окончательно отстранен от должности и принужден был ее сдать своему заместителю Осипу Елизарову[546]. Не успел Елизаров вступить в отправление своих обязанностей, как уже вызвал неудовольствие своего ближайшего начальника: 11 июня Прозоровский жаловался на него на Тулу, что он не укрепляет засек и не пишет ему[547].

Вельяминов, по-видимому, или временно как-то сумел оправдаться, или Елизаров был отстранен вследствие недовольства этим назначением со стороны князя Прозоровского. В конце июня мы опять находим Вельяминова на Веркушской засеке, выражающим Прозоровскому свое беспокойство о том, что не хватает деловцов[548]. На то же он жалуется Прозоровскому 6 июля, сообщая, что нетчики и ослушники с Коломенского посада и уезда к нему до сих пор не присланы и засеки «делать ему некем», и препровождает роспись полковника Росформа, сколько тому надо пороху, пулек, фитилю, пик и шпаг[549]. Мы видим Вельяминова на Веркушской засеке и в конце июля: 27 июля на Туле было получено от него донесение о разбеге его прибора. В мае из Белева были к нему присланы 10 чел. охочих людей, которым было выдано жалованье с мая по декабрь по 8 р. на человека. 19 июля новоприборные, казак Олешка Максимов кузнец, Самойлик Федоров портной мастер, Мишка Коргошин, Осипко Тишин кузнец, Иван Филиппов кузнец, с государевой службы от Княжих ворот сбежали. С Тулы в ответ на донесение Вельяминова распорядились нетчиков выслать из Белева обратно, учиня им наказанье[550].

Только 5 августа Вельяминов был окончательно сменен, и на его место на Веркушскую засеку был назначен кн. Федор Самойлович Бельский, 7 августа Вельяминов был отправлен на Тулу для «подлинного сыску»[551].

На Туле началось теперь и новое дело о злоупотреблениях Вельяминова, вызванное челобитьями крестьян Ивана Никитича и Ирины Никитичны Романовых. Оно было отчасти продолжением первого. 19 августа над Вельяминовым на Веневе было наряжено следствие, на этот раз порученное самому Прозоровскому. Черкасский препроводил Прозоровскому данные о злоупотреблениях Вельяминова в мае месяце, когда тот стоял в Озеринской слободе у казака Гурка, и сообщил о том, что люди, сбиравшие на Вельяминово деньги, сысканы и приведены на Тулу. на допросе крестьянин Романовых Офонька Игнатьев сказал, что он собрал с крестьян Ивана Никитича и Ирины Никитичны три рубля денег и на те деньги купил на кабаке меду четыре пуда, и тот мед был доставлен к шатру Вельяминова, а Вельяминов тот мед отослал на Венев к себе на подворье. Вельяминов возражал на это, утверждая, что он меду не брал и на Венев не отсылал, «а то де он слышал, что к дворнику ево катку меду привезли, а принел тот мед дворник без ево