Россия в эпоху изменения климата - Тейн Густафсон

экономики, рассматриваемых в этой книге, путинские годы были отмечены значительным прогрессом. После коллапса 1990-х эти отрасли были заново консолидированы в результате сочетания государственных и частных инициатив, они были модернизированы и расширены, в них были внедрены новые технологии. В нефтяной промышленности фрекинг и горизонтальное бурение стали нормой. В газовой отрасли на полуострове Ямал было создано совершенно новое поколение газоснабжения, вкупе с разветвленной новой системой экспортных трубопроводов. Новая технология, СПГ, была выстроена с нуля. Угольная промышленность была реорганизована вокруг экспорта. Факт состоит в том, что в мире быстро растущего спроса на энергию, который мы имели в последние десятилетия, использование Россией своего сравнительного преимущества в торгуемых природных ресурсах было рациональной политикой. Улучшилась ситуация и некоторых других отраслях: сельское хозяйство, как мы видели, было вызволено из постсталинской летаргии благодаря сочетанию государственной поддержки и частных инвестиций. Эти изменения были подкреплены эффективными монетарными, налоговыми и бюджетными реформами и политикой[579], которые радикально упрочили финансовое положение России[580].

Но доходы, возникшие в результате этой политики, нашли себе не лучшее применение, особенно доходы от нефти и газа. Уникальная возможность воспользоваться доставшейся от советского периода рентой – так сказать, снять советские сливки – и направить их на обновление России, была упущена. Большая часть унаследованной нефтегазовой ренты была растрачена без всякой выгоды для России в виде вывоза капитала как по законным, так и по незаконным каналам, а также за счет расточительного потребления энергии внутри страны. Разумеется, не все было потрачено впустую. Благодаря консервативной финансовой политике Путина, связанной прежде всего с именем его многолетнего министра финансов Алексея Кудрина, российское государство накопило запасы, которые накануне пандемии COVID-19 достигли почти 800 миллиардов долларов, что эквивалентно более чем трехлетним доходам от экспорта нефти и газа. Но Россия могла бы сделать гораздо больше.

Политика Путина усилила зависимость России от экспорта природных ресурсов, и чем дольше она будет продолжаться, тем более уязвимой будет становиться Россия, по мере того как последствия изменения климата, как внешние, так и внутренние, будут набирать силу. Российские элиты сегодня только начинают осознавать эту проблему. Можно услышать много разговоров о необходимости диверсификации экономики, о прорыве к технологиям следующего поколения, желательно экспортным, по образцу успешных развивающихся экономик. Один известный экономист, Яков Миркин, профессор авторитетного московского Института мировой экономики и международных отношений и специалист по международному экономическому развитию, призывает к агрессивной «промышленной политике», а не к накоплению чрезмерных резервов; как он выразился, «государство – не амбулаторный врач, а скорее хирург, его вмешательство – операционное»[581].

Можно, однако, усомниться в том, насколько реалистичны такие взгляды, учитывая сокращающиеся ресурсы, которые будут доступны для экономики и государства. Имеющиеся в настоящее время в России резервы, плод двадцатилетнего финансового консерватизма, быстро истощатся и не будут пополнены. Одним из основных вероятных последствий изменения климата для России является то, что проводить тотальную политику диверсификации экономики будет гораздо сложнее. По мере снижения экспортных доходов России и приближения момента передачи власти будет нарастать конфликт между интересами, защищающими давно господствующую добывающую модель, и теми, кто призывает к экономической диверсификации и увеличению расходов на социальный и человеческий капитал. Этот спор не нов – это был центральный вопрос с тех пор, как Путин был впервые избран в 2000 году. Но по мере приближения 2030-х годов он будет становиться все более интенсивным, и вопросы изменения климата станут его частью.

Это особенно так, если учесть, что преемникам Путина придется одновременно иметь дело со старыми проблемами, сохранившимися со времен советского прошлого.

Длящееся бремя прошлого

Тридцать лет спустя после распада Советского Союза Россия продолжает ощущать на себе ущерб, нанесенный советской моделью индустриализации. Большая часть российской промышленности по сей день по-прежнему состоит из неэффективных гигантов, штампующих устаревшие товары, неконкурентоспособные на мировых рынках, с высокими затратами энергии и сырья. В той мере, в какой инвестиции вообще имели место, они только углубляли эту модель[582].

Советская экономическая система оставила глубокий след и в городском планировании. В России слишком много крупных городов, расположенных в труднодоступных местах на севере и востоке, где расходы особенно велики. Парадоксально, но изменение климата только усугубит эту проблему, так как таяние вечной мерзлоты повлечет за собой еще большие затраты на то, чтобы приспособить к этой ситуации здания и дороги.

Но этим советское наследие не исчерпывается. Многие российские города до сих пор остаются «моногородами», развиваемыми единственным ведомством вокруг единственного вида деятельности, будь то военное производство, космос или природные ресурсы. Крупные промышленные предприятия концентрировались только на одном звене производственной цепочки, не заботясь о последующей переработке (это была обязанность другого министерства). Целые города были выстроены вокруг одного полезного ископаемого, вроде Норильска (никель) или Воркуты (уголь). Некоторые из них, такие как Норильск, сегодня имеют экономический смысл; но многие его утратили. В России насчитывается более 300 «моногородов», в которых проживает более 14 миллионов человек, десятая часть населения страны, и на них приходится 25 % городского населения и 40 % ВВП[583]. Тем не менее отказаться от таких «городов-зомби» сложно из-за отсутствия жилья и возможностей трудоустройства в других местах. Они выживают за счет сократившихся государственных субсидий просто потому, что они есть[584].

Чтобы преодолеть это наследие, потребуются огромные инвестиции в модернизацию промышленности, в реконструкцию и развитие городов, в то время как у России будет меньше средств, которые можно было бы направить на все это, поскольку доходы от экспорта ископаемого топлива снижаются. Таким образом, Россия оказывается, по сути, в плену у своего прошлого[585]. По иронии судьбы само изменение климата и будет препятствовать отказу от советского наследия и рационализации экономики.

Не стоит во всем винить советских плановиков. Сама география стала для России и благословением, и проклятием, дав ей целую сокровищницу природных богатств и поместив их в климат, малопригодный для чего-либо другого, кроме их разработки и добычи. Сравнительное преимущество России неразрывно связано с природными ресурсами, и прежде всего с ископаемым топливом. Как отмечает сам Путин, защищая российскую углеводородную модель на встрече с другими мировыми лидерами, «мы все-таки страна, богатая углеводородами, это наше конкурентное преимущество»[586]. Однако вопрос в том, как Россия распорядилась вырученными средствами.

Наконец, положение усугубляет демографическая ситуация в стране. Сокращение населения – само по себе наследие прошлого – означает, что в России нет больших резервов дешевой рабочей силы, имевшихся столетие назад, когда Сталин заставил миллионы крестьян покинуть фермы, чтобы участвовать в принудительной индустриализации. Общий коэффициент рождаемости в России (количество детей, которое рождается у средней женщины за всю жизнь) остается слишком низким для