Американские трагедии. Хроники подлинных уголовных расследований. Книга XV - Алексей Ракитин

настаивал на том, что не получал денег, взятых Коннорсом у убитых, и вопрос о собственной доле в награбленном не обсуждал ни до нападения, ни после. Поскольку сказанное звучало совсем уж завирально, Винчи уточнил, что перед расставанием с Коннорсом в здании столичного вокзала тот дал кое-какие деньги — что-то около 110$ — но эта сумма являлась компенсацией расходов на проезд и проживание в Вашингтоне и не являлась платой за соучастие в двойному убийстве.

Отдельно Винчи остановился на обстоятельствах собственного бегства после ареста Рэя Коннорса. По словам Джои, он узнал об аресте приятеля совершенно случайно — направляясь в гости к Коннорсу, он увидел, как того выводят в наручниках и сажают в автомобиль полицейские. Опасаясь выдать себя неосторожным движением, Винчи продолжил движение как ни в чём не бывало и прошёл рядом с автомобилем, при этом Коннорс не мог его не заметить. Опасаясь того, что его скоро объявят в розыск, Винчи не стал возвращаться домой, а забрав из банка все сбережения, отправился на другую сторону Гудзона — в штат Нью-Джерси. С целью изменения внешности он отпустил усы и изменил причёску, хотя эти предосторожности вряд ли могли помешать его опознанию.

«Утечка» в прессу всех этих деталей была допущена, разумеется, не случайно. Она преследовала цель доказать Коннорсу бесперспективность его защиты и неизбежность обвинительного приговора. Ну, в самом деле, если один из подельников явится в суд и прямо укажет на подсудимого как на убийцу, неужели присяжные вынесут оправдательный вердикт? Нет, конечно же! Появление в суде Джозефа Винчи гарантированно отправляло Рэя Коннорса на электрический стул — в этом в те дни вряд ли кто-то сомневался.

Винчи не возражал против скорейшего перевода в Вашингтон, и уже 16 февраля в Йонкерс отправились два детектива-сержанта столичной полиции — Эдгар Скотт и Нунцио Бонаккорси. Через сутки они доставили Винчи в Вашингтон. Разумеется, его предъявили журналистам — на данном этапе столичные «законники» вообще демонстрировали удивительную открытость. Маленький, тщедушный, с тонкой шеей и скуластым лицом Винчи был похож на цыплёнка и казался жалким. Усы его были сбриты, и он выглядел гораздо младше своих 32-х лет.

Детектив-сержант Эдгар Скотт (слева) с доставленным в Вашингтон Джои (Джозефом) Винчи.

Джозеф Винчи появился в суде в начале вечернего заседания в среду 30 января 1946 года. Его показания и последующий перекрёстный допрос адвокатом Лохлиным растянулись на остаток дня, весь следующий день и утреннее заседания пятницы. В целом он повторил ту версию событий, которую озвучивал ранее и которая в самом общем виде изложена выше. В силу очевидных причин Винчи настаивал на самом щадящем для себя сценарии, а именно: он ничего не знал о намеченном убийстве Эдварда Баркера, оплату своего содействия не обсуждал и, соответственно, не получил, непосредственно при убийстве не присутствовал, и всё его участие в преступлении свелось к помощи при связывании мужчин, находившихся в трейлере.

Появление Джои в суде сопровождалось некоторыми любопытными моментами, о которых имеет смысл упомянуть. Сразу после его приведения к присяге судья Дэвид Пайн довольно нелюбезно высказался в том смысле, что все договорённости Джои Винчи с прокуратурой Нью-Джерси, Нью-Йорка или округа Колумбия, если таковые были достигнутые ранее, в этом зале аннулируются. Произнеся эту, мягко говоря, неожиданную фразу, судья замолчал и внимательно уставился на свидетеля, проверяя, правильно ли тот понял его слова. Винчи явно растерялся, не зная, как относиться к услышанному и что слова почтенного судьи означают лично для него. На самом деле ничего хорошего они не означали, поскольку отказ от обещанного иммунитета сулил неизбежное преследование за те преступления, в которых Винчи намеревался сознаться. Но важность этого пустячка Джои Винчи в ту минуту явно не осознал.

После такой преамбулы Джои следовало бы заткнуться и заявить о невозможности или неспособности свидетельствовать. Рекламный слоган «лучше жевать, чем говорить» прекрасно соответствовал той стратегии, которой молодому мужчине следовало бы придерживаться после аннулирования договорённости судьёй Пайном, но Винчи оказался неспособен быстро соображать и потому не просчитал в уме те последствия, на которые обрекал самого себя собственной болтливостью. Представители обвинения не дали ему собраться с мыслями, и потому Джозеф Винчи в конечном итоге повторил всё то, что ранее рассказывал детективам полиции.

Согласно показаниям Винчи, ограбление планировалось осуществить по следующей схеме. Сначала Винчи должен был войти в трейлер Эдварда Баркера и предложить последнему поддельные талоны на бензин. Во время обсуждения деталей сделки в трейлер входил Коннорс и демонстрировал полицейский значок, после чего, пользуясь растерянностью Баркера, он должен был обездвижить его посредством обматывания рук и ног клейкой лентой, ну, а далее следовал обыск и завладение деньгами. Однако эту схему реализовать не удалось, поскольку обыску помешало появление Пэни Касбарьяна. Пришлось обездвиживать и его, но поскольку клейкая лента закончилась, Винчи стал вырезать полосы обивки из дивана. В общем, началась возня, суетливая спешка, и полноценный обыск злоумышленники провести не смогли, поскольку боялись зажигать в трейлере свет.

При этом Винчи признался, что не видел кольца с большим бриллиантом, которое Рэй Коннорс забрал или якобы забрал у убитого Баркера. Это заявление следует признать очень важным с точки зрения защиты подсудимого, ведь тем самым разрушалась прямая линия преемственности от потерпевшего [то есть Баркера] к ювелиру, который извлекал бриллиант якобы из этого кольца. Сложно сказать, понимал ли сам Джозеф Винчи, что своим заявлением оставляет своему бывшему приятелю важную лазейку, и если да, то имелся ли в этом умысел.

Другое любопытное признание касалось судьбы собаки, принадлежавшей Пэни Касбарьяну. Винчи заявил, что шпиц был выведен из трейлера и отпущен. Однако эта деталь вряд ли соответствовала истине, поскольку столичные полицейские целенаправленно искали собаку и не смогли найти. Сам Бозо вряд ли ушёл бы далеко от того места, где находился хозяин, по словам родственников Касбарьяна, собака была очень привязана к Пэни.

Гораздо более серьёзный «косяк» Джои Винчи допустил, рассказывая о собственном бегстве с места совершения преступления. По его словам, он выскочил из трейлера после того, как понял, что Коннорс намерен стрелять в связанных людей, и бросился ловить такси. Ему это удалось, и он приехал на вокзал «Вашингтон-Юнион-стейшен», от перронов которого уходили поезда в Нью-Йорк. Там он дождался Рэя Коннорса, вместе с которым покинул столицу. Рассказ этот звучал более или менее гладко до тех пор, пока адвокат Лохлин во время перекрёстного допроса не стал задавать уточняющие вопросы.

Сначала он простодушно спросил, сколько стоил проезд по счётчику? Винчи ответил, что платил не по счётчику, а «на глазок», вручив таксисту 2$ без сдачи. Адвокат весьма здраво заметил, что, не посмотрев на счётчик, нельзя было знать наверняка, будет ли достаточно двух долларов для оплаты. Винчи подумал и согласился, уточнив, что на счётчике была сумма доллар с четвертью, возможно, чуть меньше. Лохлин несколько раз переспросил, всякий раз упоминая счётчик, стоимость проезда и фактически оплаченную сумму, и Винчи всякий раз повторял сказанное. Он явно не понимал, с какой целью адвокат прицепился к такому пустяку, как оплата проезда…

В конце концов адвокат счёл, что свидетель наговорил достаточно, и мягко поинтересовался: «Джозеф, для чего вы всё это говорите, ведь в машине не было счётчика?» Винчи, явно раздражённый настойчивостью Лохлина, выпрямился в кресле и громко выкрикнул: «Что значит „не было“? В любом такси есть счётчики!» После чего Лохлин, не переставая улыбаться, разъяснил ему, что в вашингтонских такси счётчиков нет в принципе, таковые имеются в нью-йоркских машинах.

Винчи оказался до такой степени поражён услышанным, что не нашёлся с ответом. Повисла долгая, мучительная пауза, которую прервал сам же адвокат, сменив тему.

Разумеется, допущенная Джозефом Винчи ошибка не свидетельствовала о полной лживости его показаний, но она заставляла подозревать несоответствие истине по крайней мере некоторых фрагментов. Причина такого несоответствия не обязательно крылась в злом умысле, объяснения могли быть совсем иными, и притом вполне невинными, но сам по себе факт грубой ошибки важнейшего свидетеля обвинения был для защиты подсудимого очень важен.