Эссе о Юрии Олеше и его современниках. Статьи. Эссе. Письма. - Ирина Григорьевна Панченко

ещё не все новые смыслы, появившиеся в тексте картины, очевидно, по совету редакторов треста «Украинфильм». После проповеди в первоначальном варианте Третьего комплекса «ГТО» «вегетарианских», как сказала бы Ахматова, правил: сентиментальности и щедрости, искренности, нетерпимости к эгоизму, скромности и целомудрия, появляется совершенно новая жёсткая нота о понимании гуманности как способа не только любить, но и ненавидеть (!). Появляется эта заповедь в киноленте «Строгий юноша» совершенно неожиданно и совершенно инородно для Олеши, который на Первом писательском съезде во всеуслышание заявил, что стремится к созданию типа молодого человека, «наделив его лучшим из того, что было в моей молодости». А в молодости Олеши лучшим была вовсе не ненависть, а беззаветная любовь к искусству: «Искусство обнимало мою жизнь, как небо», – писал Олеша.

В том, что гуманность и ненависть превратились чуть ли не в синонимы в представлении архитекторов нового социалистического рая, вина эпохи, когда насилие и расстрелы были приняты как норма жизни. Об этом очень убедительно говорится в главе «Новый человек» в книге лекций Андрея Синявского «Основы советской цивилизации», прочитанных на Западе.[345] Трудно простить такую эволюцию Юрию Олеше, который вынужден был стать на путь конформизма в проповеди безусловно чуждой ему сталинской «науки ненависти». Хотя, нужно признать, что практика террора 1930-х годов, действительно, смела классические представления о гуманности. Писатели и режиссёры были вынуждены приспосабливаться к условиям тоталитаризма.

Оправдание интересами революции любого преступления, любого насилия было государственной политикой в России с 1918 года. Именно тогда известный пролетарский поэт Василий Князев, правильно уловив дух времени, писал: «Только тот, кто ненавидит / Революцию живет»; «Лишь кто умеет ненавидеть / Достигнет царствия земли». И вот теперь, во второй половине 1930-х годов, эта идея по воле Сталина должна была послужить горючим для новых костров большого террора большевицкой инквизиции. Киноповесть Юрия Олеши «Строгий юноша», пропитанная либеральной сентиментальностью, не могла быть «исправлена» несколькими «правильными» фразами. Она вдруг оказалась удивительно несвоевременной.

Между тем осенью 1935 года съёмки фильма «Строгий юноша» подходили к концу. Абрам Роом слал Олеше бодрые и обнадёживающие телеграммы, не подозревая о надвигающейся катастрофе.

Роом – Олеше:

«Дорогой Юрий Карлович Вчера впервые смонтированный Строгий юноша показывался руководству фабрики Картина смотрелась вниманием напряжением Поздравляем интересом Часто смеялись и против ожидания были слёзы Точка всё

30 октября 1935 г».

Роом – Олеше:

«Поздравляли поздравляем и вас сейчас Остались небольшие досъёмки и озвучание точка сегодня выезжаю Москву увидимся крепко Вас обниму Роом

Ноябрь 1935 г».

В конце 1935 года «Строгий юноша» был закончен на «Украинфильме». Оставались деловые формальности для допуска фильма к прокату. Однако на пути к благополучному, казалось бы, исходу, судьба преподносит создателям фильма такой поворот событий, такое стечение обстоятельств, которого никто не мог предвидеть.

28 января 1936 года в газете «Правда» появилась редакционная статья «Сумбур вместо музыки» по поводу оперы Дмитрия Шостаковича «Екатерина Измайлова» («Леди Макбет Мценского уезда»), которая была санкционирована самим Сталиным. Статья послужила сигналом для начала травли не только Шостаковича, но талантливых художников во всех областях культуры.

16 марта того же 1936 года Олеше было поручено выступить на обсуждении этой статьи и других директивных материалов «Правды», призывавших к борьбе с формализмом и натурализмом. Семь заседаний Общемосковского собрания писателей прошли с 13 по 31 марта. Выступали: М. Шагинян, В. Шкловский, А. Сурков, Вс. Иванов, Л. Никулин, И. Катаев, Н. Асеев и многие другие. Председательствовал П. Павленко.

Судя по стенограмме, почти все выступавшие в своих речах так или иначе (доброжелательно, раздражённо или завистливо-зло) отзывались о выступлении Юрия Олеши. Он говорил красиво, его тщательно подготовленная речь (она была опубликована в «Литературной газете» 20 марта под названием «Великое народное искусство») запоминалась не менее, чем недавняя речь на Первом писательском съезде. Олеша прибег к известной ораторской уловке отвести ход рассуждений от того, кто был под обстрелом. Он много говорил о современных западных писателях, и к фамилии Шостаковича не прибавил ни одной другой, кроме своей, чтобы новые лица не стали объектом публичной травли. Однако Олеша не был специалистом в музыке, не владел законами дипломатической речи. И хотя смело сказал: «…читая статьи «Правды», я не отказываюсь от любви к Шостаковичу», он не сумел найти слов в защиту музыки композитора, а наоборот, осудил её:

Музыка Шостаковича «как и прежде, она мне продолжает нравиться. Но я вспоминаю: в некоторых местах она всегда казалась мне какой-то… я не могу подобрать термина… какой-то пренебрежительной. К кому пренебрежительной? Ко мне. <…> Внешне гений может проявляться двояко: в лучезарности, как у Моцарта, и в пренебрежительной замкнутости, как у Шостаковича. Эта пренебрежительность к черни и рождает некоторые особенности музыки

Шостаковича: те неясные причуды, которые нужны только ему и которые принижают нас. Вот причуды, которые рождаются из пренебрежительности и названы в «Правде» сумбуром и кривлянием».[346]

Конечно, эта позиция Олеши невыгодно отличалась от поведения Вс. Мейерхольда, который, хоть над ним самим уже висела угроза ареста, отважился выступить в защиту Шостаковича. Подобно Мейерхольду, поступил и Максим Горький, опираясь на свой авторитет.

Тем ни менее, необходимо помнить, что «Строгий юноша» к тому времени ещё не вышел на экраны. Олешу беспокоила судьба картины, ведь чёрные волны нападок официозной критики докатились и до кинематографа. Как оказалось, Олеша беспокоился не напрасно. Сегодня исследователям стал доступен документ под заголовком «Справка секретнополитического отдела ГУГБ НКВД СССР об откликах литераторов и работников искусства на статью в газете «Правда» о композиторе Д. Д. Шостаковиче». Подзаголовок уточнял дату записей осведомителями: «Не позднее 11 февраля 1936 года». Автор справки начальник секретнополитического отдела ГУГБ Г. Молчанов сообщал о зафиксированных отрицательных и антисоветских высказываниях отдельных писателей и композиторов.

Среди наиболее характерных, с точки зрения энкаведистов, отрицательных отзывов отмечена запись слов Юрия Олеши, сказанных в кулуарах. Вот что он откровенно говорил, не догадываясь о жёстко организованной службе подслушивания и доносительства. Надо было бы таиться, а он бравировал своим мнением:

«…В связи со статьёй в «Правде» против Шостаковича я очень озабочен судьбой моей картины, которая должна со дня на день выйти на экран. Моя картина во много раз левее Шостаковича. Как бы меня не грохнули из всех орудий (выделено – И. П.). Мне не понятны два разноречивых акта, восхваление Маяковского и унижение Шостаковича. Шостакович – это Маяковский в музыке, это полпред советской музыки за границей, это гениальный человек. И бедствием по искусству является удар по Шостаковичу. Если это новый курс, то он ни к чему не приведёт, кроме того, что авторы этой статьи