Эссе о Юрии Олеше и его современниках. Статьи. Эссе. Письма. - Ирина Григорьевна Панченко

Хотя Олеша через месяц на общемосковском собрании литераторов заявил, что «статья, помещённая в «Правде», носит характер принципиальный, это мнение Коммунистической партии <…>, поэтому я соглашаюсь и говорю, что и на этом отрезке, на отрезке искусства, партия, как и во всём, права», смысл слов писателя, доверительно и откровенно сказанных кому-то из друзей, перевесил. Их в «компетентных органах» не забыли. И вскоре последовали санкции.

10 июня 1936 года появилось упомянутое выше

«Постановление треста «Украинфильм» о запрещении фильма «Строгий юноша». В постановлении говорилось, что в процессе просмотра законченного фильма была выявлена «идейно-художественная порочность сценария», обусловленная проникновением «чуждых влияний в советское искусство» в виде перепева «идей философского пессимизма, направленных против коммунистических идеалов революционного пролетариата». Не угодной оказалась и эстетика фильма, в которой были обнаружены «грубейшие отклонения от стиля социалистического реализма.

Формалистические выкрутасы. Безвкусная стилизация…»

(М. Ткач, директор «Украинфильма»).

28 июля 1936 года по поводу запрещения фильма «Строгий юноша» газета «Кино» поместила редакционную статью под названием «Поучительная история», в которой был сделан категорический вывод: «Убогое идейное содержание фильма режиссёр уложил в крайне эстетизированную форму. И, в результате, фильм, делавшийся почти два года и стоивший около двух миллионов рублей, оказался идеологическим и художественным браком».

Запретом фильма «Строгий юноша» история кинопьесы Олеши не завершается. Горький поворот её судьбы прослеживается во время допросов двух почти одновременно арестованных в 1939 году и расстрелянных в 1940-м деятелей советской культуры – Всеволода Мейерхольда и Исаака Бабеля. Измученный пытками Всеволод Эмильевич подписывает такие показания: «Мой же выученик, режиссёр Киевской студии Роом, сработал фильм по сценарию Юрия Олеши «Строгий юноша», в котором было оклеветано советское юношество и молодёжь показана не как советская, но, по настроению самого Олеши, с фашистским душком».[348]

Исаак Бабель также свидетельствовал против Олеши: «Картина его «Строгий юноша», обошедшаяся Киевской студии в несколько миллионов рублей, оказалась невообразимым пасквилем на комсомол. Экрана не увидела. И затраченные миллионы пришлось списать в расход».[349]

К чести Мейерхольда и Бабеля, они находят в себе силы, предчувствуя неминуемую гибель, на судах особых совещаний отказаться от своих оговоров Олеши.

* * *

Судьбу кинопьесы Олеши и картины «Строгий юноша» всё же можно считать, по советским меркам, не безнадёжной. Кинолента не была смыта. Фильм уцелел, пролежав на полке 38 лет. В 1974 году, к 80-летию Абрама Роома, фильм был восстановлен, и его премьера состоялась в Москве в кинотеатре «Повторного фильма». С того момента он вошёл в коллекцию Госфильмофонда.

Однако это признание очень запоздало. «Если бы картина Абрама Роома «Строгий юноша» вышла в 1935 году, а не была положена на полку, – считал российский кинорежиссёр Савва Кулиш, – то всё направление, сделанное Антониони – съёмки длинными кусками, монтаж внутри кадра, – появилось бы на четверть века раньше. А так был пропуск, а потом в другом месте это придумывают снова».[350]

Для Олеши запрет кинофильма «Строгий юноша», на который он возлагал большие надежды, стал ударом такой силы, от которого он так и не смог оправиться до конца своих дней. Его попытка удержаться в первых рядах официального советского искусства, вернуть себе былую известность не удалась. Олеша оказался морально раздавлен, и больше не создал значительных вещей. Стал правщиком чужих сценариев, малозаметным автором рецензий и небольших очерков, начал спиваться. И только наедине с собой, в коротких записях его литературного дневника иногда ярко вспыхивали блёстки того таланта, который когда-то составлял его славу.

Творческая судьба Юрия Олеши и его пьесы для кинематографа «Строгий юноша» – это пример драматической судьбы талантливого писателя в годы «Большого террора». Олеша, предложивший в 1934 году в пьесе «Строгий юноша» свой проект нравственных заповедей для молодежи, не смог увидеть, что в мире, в котором предстояло жить советскому человеку, уже давно произошло перерождение власти, перерождение идей, во имя которых совершалась революция, и восторжествовало полное презрение ко всем моральным ценностям.

Человеческая природа, в том числе особо чувствительная природа художника, не поддается насильственным изменениям. Однако тема создания «нового человека» в литературе и искусстве по-прежнему остается притягательной для художников.

Статья И. Панченко «Несвоевременный утопист. Юрий Олеша и его кинопьеса "Строгий юноша"» была опубликована в «Новом журнале» (2008. № 250. С. 275–296).

[см. также URL:

http://magazines.russ.ru/nj/2008/250/pal3.html]

Автор выражает благодарность профессору Университета штата Джорджия (США) Е. А. Краснощёковой за помощь в поисках редких литературных источников для написания данной статьи.

V. Творческая мастерская Юрия Олеши

Черновики Юрия Олеши

Приёмам изобразительности Юрия Олеши, его работе над отдельными образами уделялось не так много внимания. Считалось достаточным процитировать его сверкающие метафоры, подтвердить его «титул» короля метафоры, мастера реплики, сосредоточив основное внимание на отражении в его произведениях проблемы интеллигенции и революции (А. Лежнев, Д. Мирский, А. Луначарский, В. Перцов, В. Шкловский, И. Вдовина, В. Бурдин и мн. др.), драмы современного индивидуализма (Я. Эльсберг), художника и тоталитарной власти (А. Белинков).

Правда, в 1972 году в Москве вышла книга М.О. Чудаковой «Мастерство Юрия Олеши», которая могла бы включить и нашу тему. Однако Чудакова основное свое внимание сосредотачивает на двух моментах: поисках в поэтике Олеши следов влияния русских классиков (Л. Толстого, Чехова, Бунина) и доказательстве принадлежности Олеши к той новой, по её мнению, единой стилевой манере письма, которая – в разных вариантах – родилась в советской литературе 1920-х -1930-х гг. в прозе К. Паустовского, С. Гехта, В. Катаева, И. Ильфа и Е. Петрова и др. Чудакова ищет черты художественного сходства у этих авторов, подчёркивая, что инерция «общей» стилевой манеры постоянно нарушается Олешей, склонным к большой самостоятельности.

Олеша считал, что «писать можно только тогда, когда испытываешь от писания приятность».[351] «Мне лично, – уточнял он, – доставляет ни с чем ни сравнимую приятность работа над словом».[352] Когда читаешь черновики Олеши, когда видишь его тщательную работу над каждой страницей, каждым отдельным образом, вспоминаешь именно эти слова, потому что без этого необходимого в литературном труде чувства «приятности работы над словом» подлинный писатель немыслим.

Черновики Олеши дают представление о том, как шлифовались его виртуозные метафоры. Отвечая в 1928 году на анкету «Писатели о себе», Олеша рассказал о «технике» своей работы: «Процесс обдумывания – увы! – заменён у меня работой на бумаге. Отсюда – порча бумаги».[353] Действительно, горы черновиков свидетельствуют именно о таком – без плана – характере работы Олеши со словом: мысль, образ проступали, кристаллизовались, обретали окончательную форму