Эссе о Юрии Олеше и его современниках. Статьи. Эссе. Письма. - Ирина Григорьевна Панченко

Пробираться сквозь джунгли беглых записей было для него отрадней, чем ставить точку в конце сочинений».[354] Озеров сознаётся, что когда Олеша уезжал из Переделкино, где работал над инсценировкой «Гранатового браслета» Куприна (так и оставшейся незавершённой), он, Озеров, снял зелёный лист настольной бумаги, испещрённой записями, с олешевского письменного стола: «Я унёс этот лист к себе и до сих пор собираюсь эту удивительной красоты картину взять в раму. Я увидел неистовство работы, красоту неистовства работы».[355]

Сегодня большинство черновиков Олеши находится в РГАЛИ, куда они поступили в 1979 году. Мне посчастливилось работать с рукописями Олеши (в основном романа «Зависть») во второй половине 1960-х гг., когда большая часть их ещё хранилась в московской квартире Олеши в Лаврушинском переулке, 17, у его вдовы Ольги Густавовны Суок-Олеши, которая охотно разрешала молодым аспирантам, изучающим творчество писателя, знакомиться с его рукописями. В упоминавшейся выше анкете «Писатели о себе» Олеша писал, что у него было двести первых страниц романа «Зависть», над которым он работал пять лет. Спустя семь лет он назвал ещё более внушительную цифру черновых страниц – триста.[356] Это авторское признание можно понять как упорную работу писателя над одной и той же первой страницей и заподозрить Олешу в гиперболическом преувеличении. Но когда вникаешь в черновики «Зависти», становится понятно, что речь идёт о работе вовсе не над одной и той же страницей. Именно так надо понимать слова Олеши: «Первых страниц было триста, и ни одна из них не стала потом первой. А первой стала какая-то другая страница».[357]

В процессе работы над «Завистью» у Олеши менялся сам замысел: из описательной, в значительной мере, реалистически-бытовой истории о неудачном браке нэпмана Белова, его ревности и тщеславии, вражде братьев Бабичевых, роман превращался в социально-философский символический. Судя по черновикам, у Олеши изначально существовал замысел противопоставить друг другу братьев Бабичевых, один из которых практик, другой – чудак, фантазёр, прожектёр. Но строилось это противопоставление на первых порах очень упрощённо, почти с плакатной наглядностью: два родных брата, оба изобретатели, инженеры. Андрей изобретает «полезные вещи» – паровозы (в другом варианте – строит дома-коммуны для разрешения «квартирного кризиса»). Иван – «вождь бесполезного», мастер «бесполезных вещей», призванных вызвать чувство бескорыстного эстетического удовольствия. Одну из «бесполезных вещей» своего изготовления Иван прислал брату Андрею, начисто лишённому эстетического чувства. Что же это была за вещь? Двенадцать красивых камушков, радующих глаз цветом и блеском. Первая глава в черновиках так и называлась «Бесполезные вещи», она начиналась не с описания Андрея Бабичева, а с портрета Ивана Бабичева, данного глазами Кавалерова, и вариантов этого портрета:

Черновой вариант

«Сперва мне показалось, что его вообще нет, а потом я подумал: фокусник. Он был в шляпе. Шляпа была высокая, трубой из зелёного сукна. Мы встретились на чёрной лестнице. Дети внизу хлопали в ладоши. Он всходил, держа за ухо большую старую подушку. Две медные пуговицы болтались у него на животе.

<…> Странный человек приветливо улыбался. Это был толстяк крайне неопрятного вида. Мешки у него под глазами свисали, как лиловые чулки».

Ещё один черновой вариант

«<…> рукой он держал за ухо большую старую подушку

<…> Странный человек стоял в высокой чёрной шляпе, как фокусник».

Далее в черновиках шло описание таинственной мастерской Ивана, которая одновременно напоминала «и велосипедную мастерскую, и телеграф, и аптеку».

На третьем-четвёртом десятке первых черновиков «Зависти» появлялся и Андрей Бабичев – конструктор паровозов:

«<…> Он жил один в двух комнатах. Стекло в шкафах было задёрнуто зелёным. На стене висела на лакированной скалке диаграмма производительности Муромских мастерских». <…> «На столе не было ничего не относящегося к делу». <…> «Рабочие звали его носач, нос почтением».

Ещё через полсотни страниц Андрей Бабичев превращён автором в инженера-строителя:

«Андрей Бабичев был именно героем в борьбе классов. Именно той фигурой, которая, неуловимая, мерещилась воображению молодых романистов. <…> он вершил свои подвиги строителя. На местах пустырей и развалин, в разных частях города он вознёс десять гигантов, десять коммун, рассчитанных на многие тысячи рабочих семейств. <…> Его воображением руководил расчёт полезности».

Как видим, ничего общего с последующим известным нам описанием Бабичева и его прекрасной московской квартиры с вазой-фламинго. А ведь каждая из этих страниц могла стать первой. Однако важно подчеркнуть, что философская идея столкновения понятий бескорыстной («бесполезной») красоты и функциональной пользы существовала в замысле Олеши изначально. Только в черновых вариантах она решалась прямолинейно, а в окончательном тексте тонко растворена в ткани романа. Заглянем ещё раз в черновики:

«Андрей снова полез в стол и достал коробочку. Так, уже несколько раз он открывал этот аптечный пакетик и высыпал на ладонь разноцветные блестящие камушки…Свет переливался в чудных камушках.

В чём дело? – всякий раз вопрошал инженер. Иван на этот вопрос ответил в письме беспечно:

– Не всё ли равно. Просто бесполезная вещь.

Инженер… бросил камушки на стол…

Ничего не мог понять инженер, он стоял в одном углу, камушки блестели в противоположном.

…Ничего не могло быть более чёткого, более цветного и необычного, чем эти двенадцать камушков».

Андрей Бабичев реагирует на «бесполезную вещь», присланную братом:

«– Это фантазёр и бездельник, – сказал он со злобой.

– Это же просто жулик и тёмная личность, – крикнул он и замахал руками. Всякий раз размышления о брате заканчивались раздражением.

– Он наглец, он мешает работать, он просто издевается!».

Идея заговора «вождя бесполезного» («развинченный рояль, письмо к любимой, примус, бантики, мода, искусство для искусства, субботняя получка, первый снег, культ личности…») против рационального, механистического, утилитарного («экономика, физкультура, конференция, дяди в гимнастёрках с портфелями, секции, масштабы, марксизм, техника, машина, Америка, всё полезное, полезное, полезное»), что было воплощено для Ивана в брате Андрее, проводилось Олешей последовательно. И хотя главные герои Олеши переживут в черновых вариантах ещё множество трансформаций (например, Иван изобретёт реальное орудие мести машинизирующемуся миру «страшной расы человекочасов»: это была «маленькая штучка», «нечто вроде челнока из швейной машины», испускавшие «тонкий и острый, рубинового цвета луч»), идея противостояния сохранится. Иван, как известно, из реального «гения механики» превратился в фантомного, создающего лишь в бредовом воображении свою машину «Офелию», которой «нет и не будет». Андрей станет чревоугодником, «колбасником», крупным администратором, надзирающим над созданием нового сорта колбасы и строительством фабрики-кухни «Четвертак!: «Он заведует всем, что касается жранья», – скажет о нём в окончательном варианте романа Кавалеров. Если поначалу Андрей ещё способен мечтать, то в конце