Эссе о Юрии Олеше и его современниках. Статьи. Эссе. Письма. - Ирина Григорьевна Панченко

плотно прижимал к щеке, щека расплющивалась. Всё лицо искривлялось. Точно трубка, как рак, ущемила ему ухо]. Закончив разговор, он с удвоенным вниманием и вежливостью принимался слушать посетителя».

Книжный текст

«Шёл разговор о совхозе. На лицах присутствующих появилось мечтательное выражение».

Черновой вариант рассказа «Вишнёвая косточка» (1929)

«Мы, то есть Наташа, Борис Михайлович и я, пошли в лес… [В руке у Наташи оказался прут> – свежий коричневый прут. Она размахивала им, воздух свистел и блестел вокруг неё: она как бы выходила из металлического туннеля]. В лесу мы расположились на полянке <…> [Поляна круглая, густо обставлена деревьями, они высоки, мы смотрим вверх, там голубеет небо, – мы стоим как бы на дне цилиндра]».[375]

Книжный текст

«Мы, то есть Наташа, Борис Михайлович и я, пошли в лес. В лесу мы расположились на полянке, она была ярко освещена солнцем».

Мы видим, Олеша вычёркивал такие искусственные вычурные метафоры и сравнения: «по толпе запрыгало сердце балерины», «светящиеся часы, как… монгольфьер», «стекает пена по стенкам кружки… получается какая-то коровья масть», «розовый ломтик (ветчины) висит, как собственный его язык», «на каждом столике осталось по ракушке его улыбки» и т. п. Отказывался Олеша в других фрагментах текста и от тех сравнений, которые явно не отвечали хорошему вкусу: «умывальник, похожий на женщину», «гость присел на пуфик, повернув ножку в виде дамы в седле», «застывает в позе внезапно родившей женщины», «окно, за которым церковь, растущая, как огород, прямо на крыше».

Сохранились ли в книгах Олеши образы, не отвечающие строгой взыскательности? Один из критиков 1930-х годов заметил, что Олеша «где-то» написал фразу о собаке, охваченной протуберанцем. Такую фразу, действительно, находим в рассказе «Вишнёвая косточка»: «…Навстречу, вдоль стены, заранее сторонясь, бежит одичалая собака. Мы разминулись. Я оглядываюсь. Порог, оставшийся позади, сияет. Там, на пороге, собаку охватывает протуберанец. Затем она выбегает на пустырь, и лишь теперь я получаю возможность определить её цвет – рыжий».

О том, что каждое произведение, каждое слово Олеши, опубликованное после романа «Зависть», вызывало ревнивое внимание, свидетельствует не только критика, но и частное мнение актрисы Зинаиды Райх, высказанное ею в письме Олеше 10 июля 1931 года, отправленном из Харькова, где они с В. Мейерхольдом находились на гастролях:

«Я прочла «Вишнёвую косточку»[376] – очень понравилось – и Маяковскому (убеждена внутренне) тоже понравился рассказ этот, но он просто позавидовал!.. А насчёт протуберанца – просто похоже на армянский анекдот, до того глупо Вы применили это слово».[377]

Валентин Катаев в книге «Алмазный мой венец» тоже поминает реакцию Маяковского на это определение: «Однажды в присутствии Командора (Маяковского – И. П.) Ключик (Олеша – И. П.) не удержался и произнёс с пафосом:

– Протуберанец!

Командор слегка поморщился, вокруг рта его появились складки, и он сказал:

– Послушайте, Ключик, а вы не могли бы выражаться менее помпезно?

Ключик стал обидчиво объяснять, что слово «протуберанец» вполне научное и обозначает астрономическое явление, связанное со структурой солнечной короны, на что Командор только безнадёжно махнул рукой».[378]

Видимо, Олеша крепко запомнил неодобрительное высказывание Маяковского. В своих воспоминаниях М. Зорин рассказал о литературном семинаре для молодых писателей, который в декабре 1935 года вёл Олеша. На одном из занятий Олеша рассказал, как рассердился Маяковский, когда услышал в чтении Олеши фразу о собаке и солнечном протуберанце: «Какая чепуха, какое издевательство над читателем, учёность хочется показать. Напишите об этом просто и ясно, а не щеголяйте, как попугай, разноцветными перьями»,[379] – так в пересказе звучал урок Маяковского. Повторяя своим молодым слушателям слова Маяковского, Олеша советовал принять их во внимание и не увлекаться звучность иностранных слов. Однако Олеша, при всей своей большой любви к Маяковскому, в последующих переизданиях своего рассказа эту фразу сохранил… Хотя вспомнил, как спустя много времени после их спора во время случайной встречи на улице, Маяковский снял шляпу и на всю улицу крикнул: «Здравствуйте, Олеша, как протуберанец?».[380]

На этом история рыжей собаки из рассказа «Вишнёвая косточка» не закончилась. Этот образ сослужил Олеше добрую службу во время его пространной речи 16 марта 1936 года на общемосковском собрании писателей, посвящённом борьбе с формализмом и натурализмом в литературе и искусстве. Общемосковское собрание писателей проводилось в виде серии из семи заседаний с 10 по 31 марта 1936 года. На нём обсуждалась печально знаменитая редакционная статья «Сумбур вместо музыки», опубликованная в газете «Правда». Статья грубо клеймила новую оперу Д. Шостаковича «Леди Макбет Мценского уезда». Основанием послужила «непонятная народу» сложность музыки, из-за чего композитор был обвинён в «формализме».

Олеша, как длинная вереница других назначенных выступавших под председательством П. Павленко, должен был, по замыслу организаторов кампании, подтвердить правоту «Правды» и указать на тех коллег по литературному цеху, которые впали в грех «формализма».

Из речи Олеши, стенограмма которой впервые полностью была опубликована Ириной Озёрной в июльском (№ 31) номере «Огонька» за 1991 год, со всей очевидностью явствует, что всю эрудицию, всё своё лукавство, изворотливость, искусство амбивалентности докладчик употребил на то, чтобы отстоять право на свободу внутреннего мира художника, чтобы защитить Шостаковича от хулы и гонений («Читая статьи «Правды», я не отказываюсь от любви к Шостаковичу…»), чтобы не назвать никого из писателей-соотечественников, «повинных» в формализме, кроме тех, что творили на Западе (Бодлер, Верлен, Джойс), да ещё… себя самого. Вот для этого и понадобился Олеше вновь уже знакомый нам образ.

«У меня в одном рассказе есть место, где я говорю о собаке, которая из ярко освещённого солнцем места вбегает в тёмный коридор. Я говорю: «Собаку охватил протуберанец».

Маяковский, которому я прочёл рассказ, спросил: «Что это значит?».

Я начал что-то объяснять – это то огненное кольцо, которое появляется вокруг солнца во время затмения и т. д.

– Вот и надо было написать, – прорычал Маяковский, – собаку охватило огненное кольцо, глупо именуемое наукой – протуберанец.

Маяковский таким образом ругал меня за формализм, потому что, в самом деле, как можно допускать в рассказе слово, требующее подстрочного объяснения и, тем более, употреблённое неправильно, потому что протуберанец вовсе не огненное кольцо, а огненный вихрь газов, а кольцо, о котором я думал, называется солнечной короной. Тем более, было бы глупо говорить, что собаку охватила огненная корона.

Это и есть чистый формализм».

Можно ли быть строгим критиком по отношению к образу рыжей собаки из рассказа «Вишнёвая косточка», которая показалась Олеше столь необычной при закате солнца? Ведь автор специально оговаривает, что всё необычное происходит в его рассказе в невидимой другими «стране» Внимания