Эссе о Юрии Олеше и его современниках. Статьи. Эссе. Письма. - Ирина Григорьевна Панченко

исключением из этого правила. Он, по сути, возродил в «Национале» в своём лице дух кабаре с его миражностью полухмеля, экспромтом, вольным словом… И это был его способ духовного противостояния режиму. Да, он пребывал после 1931 года в затяжном творческом кризисе. Пресса, сменив похвалы на хулу, не щадила его, но его травмированное «я», не утратившее окончательно своей независимости, находило выход в раскрепощённом застольном красноречии. Импровизируя, Олеша, обладавший не только писательским даром, но и артистичностью, удовлетворял свою неутолимую потребность в творчестве и одновременно помогал себе и другим преодолевать «психологию заключённого».

Вопрос о праве иметь свой голос или покорно молчать приобретал всё более острое значение. Вспомним, как «маленький человек» Семён Подсекальников – главный персонаж запрещённой в 1930-х годах на долгие десятилетия к печатанию и постановке блестящей комедии Н. Эрдмана «Самоубийца» – в своём ощущении униженности и сломленности советской властью, сдавшись, всё же в какую-то напряжённую минуту поднимается до трагического монолога-вопля, в котором, как о последней милости, молит о «праве… на шёпот»: «…Мы только ходим друг к другу в гости и говорим, что нам трудно жить. Потому что нам легче жить, если мы говорим, что нам трудно жить. Ради Бога, не отнимайте у нас последнего средства к существованию, разрешите нам говорить, что нам трудно жить. Ну хотя бы вот так, шёпотом: «Нам трудно жить». Товарищи, я прошу вас от имени миллиона людей: дайте нам право… на шёпот. Вы за стройкою даже его не услышите. Уверяю вас».[397]

Юрий Олеша, которого большевистская власть, в конце концов, тоже вынудит ощутить раннюю литературную исчерпанность, заставит извериться в своих силах, в двадцатых и первой половине тридцатых годов был ещё полон отваги. Он не молит о праве на шёпот в своём углу и не предаётся безмолвию в эпоху, в которую (как писал в своём ныне знаменитом дерзком антисталинском стихотворении Осип Мандельштам) интеллигенция жила, «под собою не чуя страны», когда её речи были «на десять шагов не слышны» и её хватало лишь «на полразговорца». Экспромты и афоризмы Олеши, сказанные публично в узком кругу, расходились по всей столице. Значение изустного слова Олеши для тех страшных лет точно сформулировал поэт Лев Озеров: «Он (Олеша – И. П.) заставлял думать не только над своими высказываниями, но и над недосказанным. – Может быть, над недосказанным в первую голову».[398]

Парадоксальные шутки и презрительные суждения Олеши часто были далеко не безобидны, в них был вполне прочитываемый тайный подтекст. Так он не раз говорил: «В шахматы надо ввести новую фигуру. Название я уже придумал – дракон. Этот предлагаемый мной дракон ходит куда хочет и бьёт любую фигуру, какую хочет».

«Теория» новой шахматной игры была зафиксирована В. Катаевым в повести «Алмазный мой венец». Олеша таким образом разъяснял Катаеву смысл своей «шахматной новации»: «…дракон должен находиться вне шахматной доски. Понимаешь, вне!.. Он должен ходить без правил. Он может съесть любую фигуру. Игрок в любой момент может ввести его в дело и сразу же закончить партию матом».[399]

Одесситы не забыли отважное молодое озорство Олеши, который в переполненном одесском трамвае, где-то в начале 1920-х годов, вскочил на сиденье, вытянулся в струнку, руку – к воображаемому козырьку – и рявкнул на весь трамвай:

– Господа! Наши – в городе!

В считанные минуты трамвай опустел.

В этом эпизоде, ставшем изустной легендой в родной Одессе, в карнавализованной форме проявилась ранняя, подспудная, подпольная «несозвучность» Олеши с послереволюционной советской действительностью.

Ещё более явно это настроение прочитывается в анекдоте, который Юрий Олеша и его друг Илья Ильф привезли из Самары. Этот анекдот 21 июля 1924 года занёс в свой дневник Михаил Булгаков: «В Самаре два трамвая. На одном надпись «Площадь революции» – «Тюрьма», на другом – «Площадь Советская» – «Тюрьма»…».

В книгу воспоминаний литератора Виктора Ардова, дружившего с Олешей, вошла статья «Юрий Олеша» (написанная в окт. 1968 – февр. 1969). В ней читаем: «Его и по сей день цитируют люди, которые слышали самого поэта, и даже те, до кого дошли в стоустой молве жемчужины, рождённые Юрием Карловичем для себя или, в крайнем случае, для тесного круга друзей-писателей…».[400]

Не только в частных, но и в публичных выступлениях Олеша порой был смелее многих других. В своих воспоминаниях «Литературные коллажи» режиссёр мультипликационных и рекламных фильмов, организатор кинопроизводства И. Боярский поведал примечательную историю о том, как одна из острот Олеши начала 1930-х всё ещё продолжала пугать официальных верноподданных литературоведов почти четверть века спустя, в эпоху хрущёвской оттепели: «…Юрий Карлович (в 1954 г.) рассказал, что критик В. Перцов согласился быть редактором его первого однотомника, который должен выйти в издательстве «Художественная литература», и попросил меня помочь ему [т. е. Олеше] найти ряд его статей, опубликованных в своё время в театральных журналах… За один журнал он меня особенно благодарил, в нём было помещено его выступление на Всесоюзной конференции драматургов в Ленинграде, кажется, в 1932 году (дата верна – И. П.), которое, как рассказал Юрий Карлович, было подвергнуто нападкам со стороны Пикеля за то, что Юрий Карлович констатировал в своём выступлении, что в «искусстве нет той площади, на которой можно взять Зимний Дворец!».

«Перцов не включил это выступление в однотомник», – с сожалением сказал Юрий Карлович».[401]

Импровизации Олеши в кафе «Националь» возникали нередко спонтанно в присутствии друзей и не были рассчитаны для широкого разглашения, но молва разносила их по городам и весям. Об одном из таких случаев рассказал писатель Борис Ямпольский:

«…Однажды в кафе «Националь» к столику Олеши подошёл человек и заговорил:

– Я вижу, у вас интересная компания. Я ведь тоже могу кое-что рассказать. Я участвовал в расстреле Николая II.

Олеша (вскочил): Хам! Да как вы смели помазанника Божьего!».[402]

Ямпольский в своих воспоминаниях не назвал фамилию человека, который подошёл к столику Олеши, не указал год происшедшего инцидента. Между тем, интеллигенция Москвы, много лет пересказывала этот случай, очевидно, не без веских оснований, связывая его с фамилией видного чекиста Якова Юровского. Именно он командовал в 1918 году расстрелом царской семьи Романовых. Воспоминания Юровского о семье Романовых оказались засекреченными, и долгие годы были скрыты в спецхранах. Ныне обнародованные факты биографии Юровского позволяют с большой вероятностью подтвердить, что именно он был тем человеком, который подошёл в «Национале» к столику Юрия Олеши. Время этой встречи, очевидно, – близко к годам Большого Террора. Обратимся к фактам.

«…Авторитет большевика Якова Юровского – бывшего рабочего, а после Октябрьского переворота видного чекиста – в ВЧК был