Эссе о Юрии Олеше и его современниках. Статьи. Эссе. Письма. - Ирина Григорьевна Панченко

случае своего импровизированного сотворчества с Маяковским в создании ими устной метафоры рассказал сам Олеша в своих дневниковых записях о Маяковском, вошедших после его смерти в книгу «Ни дня без строчки» и в «Книгу прощания»:

«Однажды играли на бильярде – Маяковский и поэт Иосиф Уткин, которого тоже нет в живых. При ударе одного из них что-то случилось с шарами, в результате чего они, загремев, подскочили…

– Кони фортуны, – сказал я.

– Слепые кони фортуны, – поправил Маяковский, легши на кий».

Иосиф Прут в своей мемуарной книге «Неподдающийся» пересказывает интересный случай, участником и свидетелем которого он был в молодости:

«Бабель говорил мне:

Надо что-то сделать значительное… Общение с писательской элитой – обязывает… Пора и вам тронуться – не умом, а с места!

– Каламбур! – воскликнул сидящий за столом Олеша. – Дарите мне его, мэтр?

– Меняю! Подбросьте и вы, Юра, мне что-нибудь. И пожалуйста, не сразу! Я могу подождать. Знаю, за вами не пропадёт!».[438]

Катаев в книге «Алмазный мой венец» пересказал когда-то подаренную ему Олешей метафору – «голубые глаза огородов». «Он подарил мне, – пишет Катаев, – ту гениальную метафору, достойную известного пейзажа Ван Гога…, она уже и так, одна, сама по себе произведение искусства, и никакого рассказа для неё не надо».

Интересен малоизвестный факт о том, какую изобразительную деталь подсказал Олеша писателю А. Малышкину. Чтобы оценить этот подарок, напомню следующий фрагмент из текста романа «Люди из захолустья» Малышкина:

«На шкафу у нас, в жилой горнице, покоилась одна вещь <…> Этот массивный дубовый гроб на изящных львиных ножках, украшенный крестами и херувимами из накладного серебра, и был образцом дивного дядина художества».

Читая этот текст литератору П. Слетову, Малышкин рассказал ему, что благодарен Олеше за то, что тот подарил ему важную деталь в этом тексте – львиные ножки гроба. «Обыкновенные круглые ножки – это же стандарт, их точат на токарном станке. А львиные лапы надо делать вручную – уникальная работа. Чтобы запомнить такую деталь, надо было проявить особую цепкость писательской памяти».[439]

Писатель Виктор Ардов вспоминал, что Олеша в разное время делился с ним многими находками такого типа:

«Сытый человек за столом грызёт сыр узорами».

Или:

– Тигра поймали и посадили в клетку. И он пишет друзьям в джунгли: «Я – в запарке, сижу в зоопарке!».

Или:

Хорошая рифма – не правда ли? Медяками и медикамент…».[440]

Оттачивая профессиональную наблюдательность, тренируя способность мгновенного психологического проникновения в характер, привычки, позы, жесты, манеры незнакомого человека, Иосиф Боярский и Юрий Олеша в кафе «Националь» часто играли в игру «Кто бы это мог быть?». «Она заключалась в том, – вспоминал Боярский, – чтобы определить профессию и социальное положение посетителей кафе».

Олеша любил пересказывать и чужие удачные остроты, ходившие в интеллигентской среде. В памяти мемуаристов сохранился анекдот (с лёгким политическим намёком) артиста Н. Смирнова-Сокольского, который Олеша повторил в широкой писательской аудитории: «Во время спасения челюскинцев встречаются два чиновника. Один говорит другому: «Слышали, Шмидта сняли со льдины?». Второй удивлённо спрашивает: «А кого назначили?».

Талант остроумия у Олеши соединялся с незаурядной образованностью. В своих воспоминаниях драматург А. Гладков приводит такой эпизод:

«Говорили о другом литераторе, и кто-то вспомнил французский афоризм:

– Его стакан мал, но он…

– Но он пьёт из чужого стакана! – закончил Олеша».

Юрий Олеша, знаток французского, проявил здесь знакомство с малоизвестным советскому читателю афоризмом: «Его

стакан мал, зато он пьёт из своей посуды», превращённым в парадокс Жюлем Ренаром: «Вилли: его стакан невелик, но он пьёт из чужого стакана». Такова запись этого парадокса в «Дневнике» Ренара.

Король реплики

Не вызывает сомнений импровизационная природа большинства каламбуров и острот Олеши. Скорость его реакции, оригинальность мышления – поразительны. Вот блестящий экспромт, облетевший многие города и веси Советского Союза. После отсечения житейских подробностей и фамилии автора эта острота очень быстро превратилась в анонимный анекдот. Вот пересказ олешевской остроты литературоведом Зиновием Паперным:

«Юрий Олеша выходит из ресторана «Националь» и обращается к человеку в форме, стоящему у дверей:

– Швейцар, помогите, пожалуйста, достать такси.

Человек отвечает:

– Я не швейцар, а адмирал.

Олеша:

– А, ну тогда катер».[441]

Свидетель, в присутствии которого родилась острота Олеши (упоминавшийся нами Иосиф Прут), в своих воспоминаниях рассказал, как всё происходило. Интересно сравнить подлинную историю с анекдотом, чтобы убедиться, насколько они близки:

«Как-то – уже под вечер Юрий Карлович Олеша перебрал. Я вывел его в вестибюль. Навстречу шёл адмирал Холстовиков. Олеша, шатаясь, берёт его за лацкан:

– Швейцар! Такси!

– Юрий Карлович, – с уважением к любимому писателю обращается Холостовиков, – вы ошиблись. Я – не швейцар, я – адмирал…

– Тогда катер! – немедленно прореагировал Олеша.

К слову сказать, уже многие уважаемые мной конферансье и сатирики «переделали» этот факт и, не упоминая имён и действующих лиц, рассказывают эту историю, как анекдот…».[442]

Парадоксальность мышления Олеши, описанная Прутом, заключается в том, что писатель в анекдоте смело ломает социальную иерархию, очень быстро обозначившуюся в послеоктябрьские годы. Он с удивительной свободой опрокидывает все табели о рангах, мгновенно «превращает» слугу в адмирала, а адмирала – в слугу.

Познакомившись с этой историей, уже не будешь удивляться, что собратья по перу называли Олешу «королём реплики». Реплика – мгновенный рефлекс, но и в нём у Олеши устремлённость «к литературе»: – Куда идёте, гангстеры пера? – спрашивал Олеша своих молодых коллег по газете «Гудок», тогда ещё неизвестных читателю И. Ильфа, Е. Петрова, М. Булгакова.[443]

«Шевалье!» – воскликнул Олеша в гостиной Евгения Петрова при виде вошедшего моего приятеля, высокого стройного красавца[444].

«Казнь гольмана!» (Гольман – старинное название профессии вратаря – И. П.) – кричал изо всех сил Олеша на стадионе, когда судья несправедливо приговаривает вратаря к одиннадцатиметровому удару – высшей мере наказания в футболе.[445]

«Кастаньеты!» – заметил Олеша, слушая стук женских каблучков по мосту в тишине вечера Переделкино в 1955 году.[446]

«Когда дерутся два героя, это уже – барельеф!» – произнёс Олеша, увидев драку двух повздоривших фронтовиков с Золотыми Звёздами Героя в ЦДЛ после празднования годовщины Дня Победы».[447]

Противостояние бездарности

Большим грехом считал Олеша отсутствие оригинальности в творчестве (въезд в искусство «на краденых конях») и не мог в таких случаях промолчать: «В литературу идут теперь конокрады, они въезжают в искусство на краденых конях».[448]

Поговаривали, что один далеко не бесталанный декоратор позаимствовал в своей сценографии идеи большого художника, своего предшественника. «Приветствуя театрального художника и поздравляя его с успехом новой постановки, он (Олеша) закончил своё любезное обращение краткой, но ошеломившей