Эссе о Юрии Олеше и его современниках. Статьи. Эссе. Письма. - Ирина Григорьевна Панченко

Благодаря Ю. Олеше, мне удалось познакомиться с творчеством М. Алданова, К. Вагинова, Добычина и многих других. «Уроков» было много, всего не перечислишь… Олеша был излучающей личностью, и трудно было не попасть в его силовой поток».[494]

Беседуя на литературные и общекультурные темы, Олеша по-прежнему не забывал рассказывать курьёзы, острить, шутить, в том числе и над своей особой. Самоирония была свойственна Олеше на протяжении всей его жизни. Художник Иосиф Игин, которому довелось в 1950-е годы рисовать Олешу с натуры, запомнил шутки Олеши над самим собой: «Старик и море… долгов», «Лучшие минуты моей жизни, когда я слышу: «Напишите сумму прописью…».[495]

Олеша очень ценил в людях (особенно в коллегах) воображение. Воображение самого Олеши включалось легко – и он всегда был готов одарить им собеседника. Владимир Швейцер описал случай в Одессе, когда они с Олешей стояли в морском порту и наблюдали, как от пристани отваливает греческий пароход. Олеша сказал: «Когда-то Александр Пушкин стоял в одесском порту, смотрел вслед уходящему кораблю…». И Олеша импровизирует эту сцену с такими живописными подробностями, как будто сам видел Пушкина в одесском порту прошлого века…

Прощаясь с ним, я спросил: «Почему вам не записать тот рассказ о Пушкине в одесском порту?» – «Мне трудно становится писать…», – тихо сказал Олеша. В сумерках его лицо казалось бледным, усталым… Он картинно склонился, помахав воображаемой шляпой у самой земли: «В Москве поклонитесь памятнику Пушкина».[496]

Мемуаристы вспоминают, что в последние годы жизни Олеша «как-то подобрел, стал мягче, тише». Его импровизации тех лет подтверждают это наблюдение: «Скоро я дойду до

благости, – говорил он. – Я буду нежным и лучезарным старцем. Мне надоели споры и скандалы. Я буду Лукой Горького… Нет, не хочу Лукой. Я лучше стану Фёдором Кузьмичом. Я буду великим старцем русской литературы. Я буду благословлять молодых литераторов благостным жестом правой руки». «Вот посмотри…» – он показывает, как он будет всех благословлять».[497]

С возрастом Олеша всё чаще обращался к теме смерти. Писатель Сергей Бондарин описал финал импровизированной игры, в которую однажды вовлёк его Олеша: «Вы, Юра, мой король, но вы возложите венок на мою могилу, согласны?». Олеша: «Над свежей могилой я произнесу речь. Я буду говорить: этот человек был неизвестен, но отныне он знаменит, он будет знаменит своей верностью духу красоты. Вот почему я, король страны, где превыше всего ценится понимание прекрасного, возлагаю сей венок».[498]

«Незадолго до смерти он несколько раз повторил мне одну фразу: «Я увидел себя отражённым в витрине и сказал: мальчик Юра, ты старик, мальчик Юра, ты скоро умрёшь…», – вспоминал Ярослав Смеляков.[499] Эти исповедальные слова Олеши по своему смыслу очень близки к проникновенным и драматическим строчкам поэта Арсения Тарковского из его стихотворения «Актёр», написанного в 1958 году – времени близком к уходу из жизни Олеши:

Где же ты, счастливый мой двойник? Ты, видать, увёл меня с собою, Почему же здесь чужой старик Ссориться у зеркала с судьбою…

(Интересно, что Михаил Синельников в статье «Там, где сочиняются сны» («Знамя», 2002, № 7), выражает уверенность, что именно это стихотворение дало первый импульс Андрею Тарковскому для создания кинофильма «Зеркало»).

Безоглядно тративший и не жалевший себя Олеша начал рано болеть. Для определения боли в сердце он, по свидетельству Л. Славина, нашёл такой «страшный в своей точности образ»: «Я почувствовал, будто кто-то вошёл в меня».[500]

Заболев серьёзно, Олеша сказал любимой жене: «Оля, неужели ты собираешься жить после меня? Я бы не смог».[501]

Одной из последних реплик в жизни Олеши стала фраза: «Снимите с лампы газету! Это неэлегантно».[502]Метафорическое мышление Олеши тесно связывало жизненные итоги, образ смерти с ощущением творческого бессилия – подлинной смерти художника. В воспоминаниях очевидцев сохранился трагический сюжет (разнящийся лишь в деталях), который, очевидно, очень мучил Олешу:

«Лежу я где-то на чердаке, на рваном матраце, неукрытый, продрогший, и денег у меня нет. И приходит ко мне смерть.

Пыльная смерть – на чердаке, с косой – и говорит: «Скажи, что ты умел делать в этой жизни?» Я отчаянно и гордо отвечаю: «Я умею всё называть другими словами!» – «Ну, назови меня». «И… что самое страшное? Я не могу её назвать»[503].

В книге «Ни дня без строчки» у Олеши есть миниатюрная грустно-ироническая притча о писателе и его «лавке метафор», которую ему пришлось закрыть, потому что не было спроса на его запасы «великолепных метафор». Жизнь не удалась.

Очевидно, что равно как письменным, так и устным сюжетом Олеши в последние годы становится сама драма его жизни, он превращает её в содержание своего позднего творчества, в великолепную по красоте трагическую метафору.

Существовало мнение (его сформулировал в своих воспоминаниях И. Рахтанов), что Олеша относился к богато одарённым писателям, которые «растрачиваются щедро, расточительно, не жалея художнических накоплений»: «Бухгалтерское расходование изобразительных средств, само понятие «учёта» были для Олеши не просто отвлечёнными, – они напрочь не существовали». [504]

Однако думается, это красивое по своему смыслу суждение не совсем верно. Когда Юрий Олеша в 1920-1930-е годы работал за письменным столом, он был бережен к своим литературным находкам, острым наблюдениям, тропам… Исследование автором данной статьи черновых рукописей Юрия Олеши показало, что удачные сравнения, метафоры детали, не нашедшие место в «Зависти», писатель переносил из черновиков романа на страницы новелл сборника «Вишнёвая косточка». Да и как могло быть иначе? Ведь всякий талантливый писатель безошибочно чувствует ценность своего оригинального образа, если таковой им пойман волшебной сетью воображения и слова. И писатель не может не дорожить образами-жемчужинами, бесцельно разбрасываться ими, предавать забвению. Эта техника работы над словом в более поздние годы, вероятно, постепенно уходила от Олеши из-за отсутствия твёрдой воли, из-за отчаяния, поскольку социальные обстоятельства лишали его свободы в литературном творчестве.

После XX партийного съезда Юрий Олеша сделал попытку устное слово-образ превратить в книжное, неоднократно «проигрывая» его при слушателях в застольных беседах, чтобы оно обрело отточенность афоризма. На черновики уже не было сил, да и за годы «акынства» выработалась, видимо, привычка фольклорного, устного способа работы над словом. (Правда, иные застольные собеседники, услышав олешевские повторы, чувствовали себя обиженными. Им непременно хотелось присутствовать при только что рождённой остроте, облачённой в безукоризненную литературную форму).

Мысль, заключённая в какой-то