Эссе о Юрии Олеше и его современниках. Статьи. Эссе. Письма. - Ирина Григорьевна Панченко

«Однажды восторженный почитатель говорил Юрию Олеше:

– Когда вы назначили мне встречу в холле гостиницы «Москва», я был озадачен, так как прежде никогда вас не видел. Поэтому спросил у мужчины, который, мне казалось, ждал кого-то:

– Вы Юрий Олеша?

Тот мне ответил:

– Нет, увы!

Тогда с тем же вопросом я обратился к другому, а тот сказал:

– Нет, упаси Господи!

Это доказывает, что, по крайней мере, один из них вас читал.

– Да! – ответил мечтательно Олеша. – Но который?..».[484]

«За много лет до этого (своей смерти – И. П.) Юрий Карлович однажды обратился к Арье Давыдовичу, или, как называл его Михаил Светлов, Арье Колумбариевичу, служащему Литфонда, который, кроме подписки на газеты и журналы, ещё ведал писательскими похоронами. «Слушайте, Арий, сколько Литфонд отпустит на мои похороны?» – «Вы лауреат?» – «Нет». – «Член правления?» – «Нет. Простой писатель». – «Тогда так, оркестра не будет, но квартет устроим. Не будет Баха, будет Мендельсон. Одна подушечка на ордена и медали. Так, двести в общем». – «Так нельзя ли эти двести сейчас выдать авансом, а я вам дам расписку, что после моей смерти никаких претензий к литфонду не имею?» – «Нельзя», – погоревал Арье Давыдович, который дожил до того, что законно истратил на Олешу полагающиеся похоронные двести рублей».[485]

Одесса. Ресторан в гостинице «Лондонская». «Олеша высовывается из окна и делает знак старику-продавцу папирос». (Встречается вариант, в котором тот же разговор происходит с продавцом газет):

– Дадим заработать старику:

– Пачку «Казбека».

Старик долго глядит в окна и наконец кричит:

– Откуда вы выглядываете?

– Я выглядываю из вечности, старик!

И как это было сказано! Не сказано – провозглашено!».[486]

«Лето 1941 года. Одесса. Та же гостиница «Лондонская». Сторож-портье рассказывает Паустовскому, как он уговаривал Олешу спуститься в бомбоубежище. Но он ни за что ее спускается, а с места в карьер начинает шутить: «Соломон Шаевич, – говорил он, – поглядывайте, чтобы во время бомбёжки немцы не побили те фонари, которые я описал в своей сказке «Три Толстяка».[487]

Во время встречи с Олешей в июле 1941 года Паустовский запомнил рассказ Олеши, автобиографические аллюзии которого были очевидны:

«Вот все… считают Диогена главой циников. А какой он циник: он робкий, бестолковый старик. Жил, между прочим, в бочке. От бестолковости. А бочка всё какая-никакая, а жилплощадь. За неё надо платить. У Диогена никогда не было ни копейки, ни драхмы. Хозяин бочки постоянно собирался выбросить старика из бочки за долги. Тогда Диоген шёл к друзьям и знакомым и начинал, краснея, просить: «Дайте, если будет Ваша милость, деньги на бочку». Боже мой. Какой поднимался вой и визг! Нахал! Рвач! Циник!».[488]

«Всем своим образом жизни, – делился своими наблюдениями Тышлер, – он удивительно напоминал мне Диогена».[489]Думается, что это замечание Тышлера можно считать комментарием олешинской фантазии о Диогене.

Находясь в эвакуации в Туркменистане, Олеша однажды попал в отделение милиции за то, что посмел просить продать ему что-то из продуктов в закрытом распределителе.

«Молодой дежурный лейтенант стал заполнять протокол:

– Фамилия?

– Достоевский.

– Что вы мне голову морочите?

– Данте.

– Вы Олеша, – сказал лейтенант, разглядывая писательский билет…

– Спиноза, – продолжал Олеша.

– Какой ещё Спиноза?

– Достоевский, Данте, Олеша, Спиноза – все они одно, в дальнейшем именуемый «автор», – скандируя, сообщил Олеша.[490]

«Поздней ночью Олеша явился в гостиницу пьяный. Однорукий швейцар, друг Олеши, держа его, пьяного, спросил:

– Але'ша, Але'ша, ну чего тебе надо?

– Мне надо счастья, привратник».[491]

В годы войны творческий кризис так и не был Олешей преодолён. Истоки кризиса следует искать в довоенных мрачных политических событиях, происходивших в стране, в драмах писателей и их семей (Олеша пытался помочь отправленной в ГУЛАГ вдове поэта Лидии Густавовне Суок-Багрицкой, старшей сестре его жены), в несправедливых претензиях критики, требовавшей от него писать по-другому и о другом. Всё это не могло не травмировать художника, породило в нём комплекс социальной неполноценности, стало настоящей трагедией. Горькая шутка Олеши «Никогда не думал, что умру среднеазиатским нищим», кочевавшая среди знакомых, очевидно, относится к периоду жизни писателя в эвакуации в Туркменистане, где он обосновался в Ашхабаде. Оттуда молва доносила его остроты, «как всегда пышные, хотя и полные своеобразного, горделивого самоуничижения», – вспоминал А. Гладков.

Юрий Олеша писал, зачёркивал, переделывал и переписывал свои рукописи, был бесконечно недоволен собой. Он пропускал сроки договоров, отчаивался, начинал пить. Лечился. Опять садился за письменный стол и… столь же безуспешно. Те несколько рассказов и переводов с туркменского, которые Олеша написал в эвакуации, были опубликованы, но они ни в какое сравнение не идут с его талантливыми довоенными новеллами, в них нет неповторимой олешевской индивидуальности. Будто написаны чужой рукой.

И всё же… «он поражал всех глубиною и остротою своего видения мира, своего мышления и в те минуты, когда, нетрезвый, шутил за ресторанным столиком, когда лежал на больничной кровати, когда переносил тяготы войны и эвакуации», – вспоминал В. Ардов.

Друзья любили, ценили, прощали слабоволие Юрию Олеше, сочувствовали ему. Но не могли помочь в главной творческой драме – нереализованности его редкостного дара.

«Юрий Карлович в последние годы был, в сущности, очень неуверенным в себе человеком. Эта неуверенность стала привычной, хронической, она подкашивала силы, заставляла бросать перо посреди фразы и, встав из-за стола, брести куда-то, где это компенсировалось в беседах с почтительно слушающими друзьями парадоксальными афоризмами, безапелляционными и неожиданными. Так шли долгие годы, сороковые, пятидесятые», – вспоминал А. Гладков, один из писателей, особенно тонко чувствующих Олешу.[492]

Зато в Москве, куда Олеша вернулся из Туркмении, он вновь становится завсегдатаем любимого кафе, к нему снова вернулась былая «фольклорная» популярность, над которой Олеша невесело подшучивал: «Я – акын из «Националя»…».[493]

К любимому москвичами кафе «Националь» вернулась былая роль в культурной жизни столицы. Об этом в своих «Литературных коллажах» подробно рассказал И. Боярский: «Я закончил ВГИК в 1954 году и получил диплом с отличием. Но моим университетом был не ВГИК – им был кафе «Националь». «В кафе «Националь», слушая разговоры, споры Ю. К. Олеши, М. А. Светлова, С. Кирсанова и других…, я познавал многое, что помогло мне в дальнейшей жизни и работе. К примеру – за столом идёт разговор о вышедшей книге Э. Хемингуэя. Юрий Карлович замечает, что Хемингуэй рекомендовал молодым писателям читать Амброса Бирса, для меня это незнакомое имя. Бросился читать… Юрий Карлович Олеша обратил внимание на рассуждения Хемингуэя, что храбрость питается отсутствием воображения, и на то, что Л. Н. Толстой