Эссе о Юрии Олеше и его современниках. Статьи. Эссе. Письма. - Ирина Григорьевна Панченко

Один из очевидцев вспоминает, как у них с Олешей зашла речь об одном хорошем, но неправомерно высоко возносимом авторе, и Олеша откровенно сказал: «О многом из того, что он пишет, можно писать, а можно не писать. Он говорит то, что всем уже известно». И добавил: «Есть писатели, а есть популяризаторы».[450]

Олеша не грешил против вкуса, когда он оценивал литературные возможности собратьев по ремеслу. По словам Олеши, «один из популярнейших писателей при всей своей талантливости не более чем «кумир интеллигентных мещан». А другой, не менее, если не более, талантливый, всю жизнь «разламывает игрушки искусства в бесплодных попытках овладеть им». Третий «воображает, что он великолепный поэт, хороший романист и заурядный журналист, не понимая, что всё обстоит как раз наоборот: он великолепный журналист, посредственный романист и ужасающий поэт».[451]

Старостин писал, что Олеша мог сразить возгордившуюся посредственность «одним словом, как кинжалом». Именно такой пример «мастерского словесного удара» привёл в своих воспоминаниях Александр Гладков:

«Один литератор, выпустивший много книг и имевший обыкновение резать в глаза пресловутую правду-матку, как-то сказал ему: «Мало же вы написали за всю свою жизнь, Юрий

Карлович! Я всё это за одну ночь могу прочитать…». Олеша мгновенно ответил: «А я за одну ночь могу написать всё, что вы за всю свою жизнь написали!».[452] Этот же сюжет приводит в своих воспоминаниях и Б. Ямпольский, уточняя, что инцидент произошёл в кафе «Националь».

Упоминавшийся нами А. Старостин «бесконечно сожалел», что устные рассказы, обличительные памфлеты, экспромтом возникавшие в беседе по поводу случайно или неслучайно просочившейся в литературу, в кино или на театр «макулатуры графоманов», остались лишь в памяти слушателей: «Какая была бы умная книга!» – восклицал он. Все же несколько лаконичных оценок-рецензий Олеши сохранилось.

Олеша, обладавший неповторимым индивидуальным стилем, был особенно нетерпим к литературным штампам, которые в изобилии встречались в газетных и журнальных полосах. В статье «Как служить музе» Георгий Марков вспоминал, с какой иронией Олеша в кругу писателей рассказывал: «Как пишется очерк? Известно. «Бронзовое солнце золотит середину двора. Навстречу от ворот сварочного цеха движется крепкая, коренастая фигура. Я узнаю с первого взгляда Ивана Дмитриевича Петрякова. Ещё на ходу он протягивает мне свою широкую прокопчённую ладонь…». Друзья, которые слушали Олешу, умирали от смеха. «Да-да, – говорили они. – Именно бронзовое солнце…».[453]

Это пародирование Олеши с убийственной точностью высмеивало журналистские образцы партийной прессы.

Словестное портретирование коллег

Мировая «афористика» предполагала письменное закрепление остроты. Юрий Олеша после 1931 года вынужденно уходит от самой возможности такой фиксации, но устно продолжает острить. Более всего шуток, острот, афоризмов он создаёт о литераторах, своих современниках:

«Таланты всегда водятся стайками».[454]

Необычный и парадоксальный ход мышления поэта Пастернака во время беседы Олеша передавал таким образом:

«Пастернак разговаривает «алгебраически»: в процессе мышления и изложения он опускает посредствующие формулы и произносит только несколько опорных «цифр», а затем приводит результат».[455]

О раннем Игоре Северянине Олеша тонко заметил: «Он шаман, а мог бы быть пророком».[456]

Виктора Шкловского называл «бритым Сократом».[457]

«– Федин? – спрашивает он как бы себя, – Это заложник высокой эстетики».[458]

Как записал в своём дневнике Вениамин Каверин, Олеша, связанный с ним узами дружбы, добродушно шутил:

«Каверин, зачем вам писать? – Ведь вы уже научились».

«Вы знаете, как рифмует Демьян? – спрашивал он у всех, – Он рифмует «пять» и «двадцать пять». – И сам по-детски смеялся своей выдумке».[459]

Олеша «предлагает зайти в ресторан ВТО и выпить, – вспоминал Лев Славин, – Я отказываюсь и объявляю, что я «сгусток воли». Он хохочет и кричит, что я «стакан рефлексии».[460]

Юмористический портрет Фадеева с натуры был у Олеши очень выразителен:

«– Юра, здравствуй! – костлявые уши Каренина, хохот. Секунда, и он уже тебя не видит и через твоё плечо кричит:

– Валя, здравствуй!».[461]

О писателе X., который вскоре застрелился (очевидно, и на сей раз речь шла о Фадееве), Олеша сказал с удивительной прозорливостью: «В нём есть подспудная честность. Как пороховой погреб. Если она взорвётся, он погибнет».[462]

Об остро переживаемых смерти и похоронах Э. Багрицкого:

«Первая могила нашего поколения».[463]

Юмор Олеши далеко не всегда был мягок и добродушен, порой его реплики были обидны, порой – жалили зло и больно.

«Когда я, – вспоминает Прут, – в кругу друзей отметил, что Володя (Соловьёв, советский литератор – И. П.) никогда ни при каких обстоятельствах ни перед кем не лебезил и никому не кланялся, Олеша (сам будучи невелик ростом – И. П.) не удержался от возможности зло сострить:

«А мы это просто не замечаем. Володя такого малого роста, что его низкий поклон у другого показался бы нам едва заметным кивком».[464]

Уступчивый, деликатный Олеша становился агрессивным с людьми, вызывающими у него враждебность. Ссора с писателем Валентином Катаевым в их зрелые годы зашла так далеко, что Олеша, не сдерживаясь, обнаруживал прилюдно свою неприязнь к бывшему другу, опускаясь до брани:

«Если пропустить большой шампур через подъезд, где живёт Катаев, получится отличный шашлык из мерзавца!».[465]

Ст. Рассадин в книге «Самоубийцы» называет обласканного советской властью Катаева «удачником советской литературы». Он отмечает двойственность, двуличие души этого писателя, его способность бравировать своей безнравственностью и, вместе с тем, не без основания предполагает, что «в случае с Валентином Катаевым…, может быть, это был затаённый конфликт и с действительностью и властью, перед которой трепетала душа». И эти не лучшие человеческие свойства «помогли на сей раз таланту выжить в глубоком душевном подполье», что нашло подтверждение в книгах В. Катаева последних лет его жизни.[466]

Литераторы свидетельствуют, что Олеша мог быть ещё более беспощадным. «Году в тридцать шестом, если не ошибаюсь, – писал С. Довлатов с чужих слов, – умер Ильф. Через некоторое время Петрову дали орден Ленина. По этому случаю была организована вечеринка. Присутствовал Юрий Олеша. Он много выпил и держался несколько по-хамски. Петров обратился к нему: «Юра! Как ты можешь оскорблять людей?!» В ответ прозвучало: «А как ты можешь носить орден покойника?».[467]

Порой ирония и презрение Олеши обрушивались не на отдельную личность, а на всю писательскую братию: «Однажды, стоя поздно вечером перед писательским домом в проезде Художественного театра и взглянув на шесть этажей тёмных окон, он поднял кулак и закричал: «Бальзаки, где вы? Почему не рычите над своими рукописями? Где вы болтаетесь, Бальзаки?!».[468]