Эссе о Юрии Олеше и его современниках. Статьи. Эссе. Письма. - Ирина Григорьевна Панченко

высок. Он выполнял спецпоручения Феликса Дзержинского, занимался номенклатурной работой в Гохране. Однако в период Большого Террора его положение изменилось. Он уже знал, что многие его товарищи репрессированы. В последние годы своей жизни Яков Юровский нуждался. Будучи на инвалидности, работал на Московском часовом заводе. В 1938 г. Юровский лечился в Кремлёвской больнице. Это была единственная оставшаяся у него привилегия. В письме из больницы он напоминал своим сыновьям, что 3 июля 1938 года ему исполнится 60 лет, а он «почти ничего не рассказал о себе». В конце июля того же 1938 года цареубийца ушёл из жизни. Обстоятельства смерти Якова Юровского, как пишут комментаторы его биографии, позволяют предположить, что смерть чекиста могла быть насильственной».[403]

Пересказывая эпизод встречи Олеши с цареубийцей, воспроизведённый Борисом Ямпольским, автор дельной статьи «Олеша и наследник» Никита Елисеев, не опираясь ни на какие аргументы, почему-то пишет: «Дело происходило в годы «оттепели»…».[404] В свете всего вышеизложенного время действия этого эпизода (незадолго до ухода из жизни Олеши) нам представляется названным Н. Елисеевым произвольно. В «оттепель», через четверть века после Большого Террора в СССР, диалог не прозвучал бы так остро, не стал бы достоянием коллективной памяти. Да и едва ли кто-то из участников казни семьи Николая II дожил до тех лет.

Возвратимся к реакции Юрия Олеши на хвастливое сообщение незнакомца о его участии в убийстве царя. Олеша называет чекиста «хамом». Надо полагать, что определение «хам» в адрес Юровского соотносилось у Олеши с тем смыслом, который вкладывал в него Дм. Мережковский в своей статье «Грядущий хам», где он писал о революционизирующемся русском пролетариате. Напомним, что в романе «Зависть» Кавалеров «хамом» называет – в глаза! – большевика, «спеца» Андрея Бабичева.

Олеша в разные годы своей жизни не боялся остро высказываться по поводу негативных явлений советской действительности, критика которых (став пищей доносителей в «компетентные органы») могла быть чревата для автора самыми тяжёлыми последствиями. Сохранились выразительные примеры независимых высказываний Олеши.

Памятен многим такой олешевский пассаж: «Когда Гофман пишет «вошёл чёрт», – это реализм, когда Караваева пишет: «Липочка вступила в колхоз», – это фантастика».[405] Стоустая молва несколько иначе передавала эту остроту Олеши: «У Гофмана «вошёл черт» – реализм, у Караваевой – «доярки перевыполнили план» – фантастика»!». В основе этой остроты гипермифологический характер и «соцреализма», и социалистического хозяйствования.

«Теперь все говорят языком Зощенко. Министр культуры говорит языком Зощенко».[406]

Это остроумное наблюдение Олеши сегодня, пожалуй, не менее актуально, чем в далёкие тридцатые годы прошлого века. Увы, многие общественные и политические деятели постсоветской России и ныне говорят языком Зощенко.

Олеша бесстрашно припечатал кличкой «литературный фельдфебель»[407] генерального секретаря РАПП, идеолога пролетарской литературы, яростного гонителя писателей-«попутчиков» Леопольда Авербаха, который состоял в родстве с тогда всесильным шефом ОГПУ Генрихом Ягодой.

Друг Олеши Филипп Гопп запомнил парадоксальное олешевское суждение о необходимости бережного отношения к литераторам: «Писателю надо платить не за то, что он пишет, а за то, что он живёт».[408] Такова была реакция Олеши на всячески насаждаемое рапповцами презрение к рождённой до Октября интеллигенции, особенно творческой.

«В последнее время образовались «ножницы», некое несоответствие между сроком прохождения рукописи в издательстве и сроком человеческой жизни…», – привёл в своих воспоминаниях олешевское высказывание протоиерей Михаил Ардов.[409] «Юрия Олешу поражала изощрённая чуткость советского редактора, его абсолютный слух, мгновенно улавливающий любой намёк на крамолу. «Приносишь в редакцию рукопись, – говорил он – и каким бы тугодумом и даже тупицей ни был редактор, он сразу, безошибочно точным движением своего редакторского карандаша выкалывает ей глаз», – это едкое наблюдение Олеши запомнил Бенедикт Сарнов.[410]

Олеша иногда переходил улицу в неположенном месте. Его отклик на милицейские свистки: «Ах, как надоели мне эти крестьяне со свистками».[411]

«К вечеру город был украшен пьяными»,[412] – такую первомайскую остроту запомнил кинодокументалист В. Катанян (младший), когда ещё школьником сидел с Олешей за столом «Националя» в обществе своей знакомой Натальи Дорошевич. Сегодня эта острота ассоциируется с сумеречным документальным фильмом Александра Сокурова «Жертва вечерняя» (1984), в котором режиссёр показал Красную площадь в Москве после праздничного салюта. Подвыпившая и вместе с тем безрадостная толпа бессмысленно и молчаливо разбредается по площади. Толпа людей средних лет, иногда с детьми, угрюма. Она не веселится, не поёт, не пляшет. Официальный праздник для неё не свой подлинно народный, а только календарный официальный, казённый праздник. Толпа – «жертва вечерняя» идеологической пропаганды.

Психологической пружиной выше приведённых острот Олеши было крамольное травестирование, нарушавшее официальную иерархию ценностей. Конечно, в книге «Воспоминаний о Юрии Олеше», которая вышла в Москве в 1975 году, было ещё невозможно воспроизвести наиболее резкие остроты и высказывания Олеши, они остались «за кадром». Но хорошо, что эта книга есть. Она воссоздаёт живой, хотя и чуть подретушированный, образ писателя на разных этапах его жизни. Нынче в печати и в Интернете изредка появляются ранее неизвестные образцы олешевского «фольклора», которые мы постарались включить в эту статью.

Гибель иллюзий

Существующие свидетельства говорят о том, что Олеша, наделённый тонкой интуицией, предчувствовал свою литературную судьбу. «Толстой бежал в опрощение, а я – в упрощение», – говорил Олеша,[413] имея в виду неудавшиеся попытки стать в своём творчестве понятным «широчайшим массам», к чему призывала ведущая литературная группа РАПП, а её призывам вторил лефовец М. Левидов, давший, по сути, ироническое (хотя он к тому не стремился) определение рождавшемуся на глазах явлению под названием «организованное упрощение культуры».

«Так вы думали, что «Зависть» – это начало? Это – конец», – печально сказал Олеша Вениамину Каверину ещё до Первого Всесоюзного съезда советских писателей.[414]

«Я больше не могу писать. Если я напишу «Была плохая погода», мне скажут, что погода была хорошей для хлопка…», – жаловался Олеша Илье Оренбургу вскоре после того, как он «потряс поэтической исповедью» слушателей на Первом Всесоюзном съезде писателей.[415]

«Мужчина не должен бледнеть!.. Но бледнеет», – так, по свидетельству Е. Габриловича, реагировал в 1936 году отчаянно расстроенный Олеша на статью, разгромившую за мнимый «формализм» снятый по его сценарию кинофильм «Строгий юноша», который был запрещен перед самым выходом в прокат.[416]

Между тем, автор рискованных речей ходил в 1930-е годы по лезвию ножа. Сегодня стало известно (об этом не знал А. Белинков) содержание многих литературных архивов, прочитаны следственные дела писателей, допрашиваемых и пытаемых в застенках НКВД. Оказалось, что оговора Олеши требовали на допросах от Вс. Мейерхольда, М. Кольцова, И. Бабеля, В. Стенича, Б. Лифшица. Приведу только две небольшие цитаты