Эссе о Юрии Олеше и его современниках. Статьи. Эссе. Письма. - Ирина Григорьевна Панченко

В деле Исаака Бабеля (высоко ценившего творчество Ю. Олеши) зафиксированы его вынужденные показания на друга, несущие следы бабелевского «сотрудничества со следствием»: «Его (Олеши) беспрерывная агитация в кабаках была как бы живой агитацией против литературного курса, при котором писатели вроде Олеши должны прозябать… Он носил себя как живую декларацию обид, наносимых «искусству» советской властью… талантливый человек – он декларировал об этих обидах горячо, увлекая за собой молодых литераторов и актёров». «Цепь этих (его) неудач – закономерных и неизбежных – поставила его в ряды людей жалующихся, озлобленных, растлевающих атмосферу советского искусства. В ядовитой этой работе ему помогала дружба с такими людьми, как Мейерхольд, Зинаида Райх».[417]

Мейерхольд в 1937 году во время следствия под пытками также подписал «признательное» показание против Юрия Олеши. К чести великого режиссёра Всеволод Эмильевич в своём заключительном слове, произнесенном на заседании трибунала, перед тем, как выслушать приговор, нашёл в себе силы отказаться от этого и от части других подобных ложных «признаний», полученных от него с помощью физического и психологического насилия.

Был запуган на допросах близкий и любимый Олешей поэт и блестящий переводчик, острослов Валентин Стенич (тот Стенич, который в 1918 году в качестве «русского дэнди» вызвал отповедь Блока в статье «Русские дэнди», а позже прошёл сложный путь духовного приобщения к новым преобразованиям в России). Стенич, явно под пытками, подписал во время следствия ещё более страшные показания: Олеша, якобы «всегда в беседах с ним, – «признавался» Стенич, – подчёркивал своё стремление лично совершить индивидуальный террористический акт: «Например, зимой 1936 года, когда мы проходили мимо здания ЦК ВКП(б), Олеша сделал злобный клеветнический выпад против Сталина, заявив: «А я всё-таки убью Сталина». Что по сравнению с этим ещё одно свидетельство Стенича о мнимой антисоветской группе 1933–1935 годов, идейным центром которой будто бы были они с Олешей!

За Стенича заступились Зощенко и Катаев, однако спасти его не удалось. Он был расстрелян в 1937 году.

Михаил Кольцов назвал на следствии Олешу в числе многих других советских литераторов, которые якобы склоняли его к «антисоветской деятельности».

Арестованный в конце 1937 году Бенедикт Лифшиц, обезумев от пыток, подписал навязанные ему «показания» о якобы существовавшей среди писателей троцкистско-бухаринской группе, куда он «зачислил» большое количество известных ему литераторов (в том числе и Юрия Олешу), что, однако, не помогло Лифшицу спастись от чекистской пули.[418]

В либеральной постсоветской прессе высказывалось предположение относительно того, что Лаврентий Берия по воле Сталина во второй половине 1930-х – начале 1940-х готовил открытый политический процесс над «писателями-троцкистами» и «террористами». В книге «Рабы свободы» В. Шенталинский, анализируя материалы следственных дел, пишет о замысле Берии и его подручных создать на бумаге вымышленную, фантомную «антисоветскую организацию» писателей, чтобы уничтожить наиболее независимых и талантливых, а доказательства выжать из самих литераторов. Осуществлению этого плана помешало приближение Второй мировой войны.

Таким образом, принимая во внимание чудовищные обвинительные показания коллег против Юрия Олеши, можно предположить, что в ситуации «мрачной бездны на краю» писатель уцелел лишь случайно.

Вместе с тем, в конце 1980-х годов появилось другое объяснение, предложенное авторитетным историком Роем Медведевым. Он считал, что в репрессиях 1937–1938 гг. видных личностей стихийность отсутствовала. Сталин принимал непосредственное участие в подписании расстрельных списков. Рой Медведев в своих исторических очерках «О Сталине и сталинизме» справедливо писал, что вычёркивание вождём при просмотре списков той или иной фамилии (на свободе были оставлены Пастернак, Булгаков, Платонов, Олеша… про антисоветские настроения которых в НКВД поступало немало доносов) свидетельствовало о «продуманности совершаемых Сталиным преступлений».

В свою очередь, литературовед и историк Никита Охотин, один из руководителей Международного общества «Мемориал», организатор выставок, посвященных истории ГУЛАГа, считает, что, несмотря на то, что та или иная фамилия в расстрельных списках иногда «вычёркивалась или подчёркивалась», трудно сказать, происходило ли это из-за личного отношения Сталина к человеку или он руководствовался политическим расчётом.

Приверженец высокого стиля

Неверно было бы представлять, что каждое изустное слово Олеши, каждое его высказывание или афоризм было крамольными или оппозиционными. Не всегда Олеша стремился и к остроте. В застольных беседах писателя до конца его жизни самое большое место занимали темы искусства, творчества, литературы. Виктор Ардов в своей книге, упомянутой нами выше, писал, что «почти все» разного жанра устные высказывания Юрия Олеши имели отношение к собственному творчеству, или к полемике с чуждыми ему вкусами других писателей. «Почти все» – явное преувеличение, с которым вряд ли можно согласиться, но то, что подобные ассоциации возникали у Олеши, прежде всего в связи с его профессиональными знаниями, обстоятельствами, пониманием своего литературного предназначения, обдумывания секретов писательского мастерства несомненно.

Олеше нравилась патетическая, приподнятая афористичность устной речи, строй которой был ориентирован на сугубо книжную традицию. Устно, как и на письме, Олеша был склонен к «грамотному» строю фразы, сохраняя в своей речи классическую языковую традицию. Это умение Олеши восходит к урокам, полученным в лучшей в Одессе

Ришельевской гимназии, которую он окончил с золотой медалью. Олеша слыл там знатоком античности, искусства риторики мастеров древности. Слушателей всегда покоряла строгая красота устных олешевских афоризмов, их высокий приподнятый стиль:

«Талант – это, кроме всего, великая дружественность одного ко всем»[419].

«Искусство – мост между мечтой человека о совершенстве и несовершенством природы».[420]

«Я вижу отдельные этапы. Как бы быки, на которые ляжет мост всего произведения».[421]

«Искусство требует властной руки».[422]

«Писатель – это жемчужина во рту Времени… Что такое время без писателя? Что такое девяностые годы без Чехова или Льва Толстого? Это просто цифры, а с Чеховым или Львом Толстым – это эпоха. Вот что такое писатель».[423]

«Читая Достоевского, я содрогаюсь. От его гениальности можно оцепенеть».[424]

«Одесситы не сдаются и не умирают. Их остроумие, их пресловутые «хохмы» замешаны на бесстрашии. Храбрость чахнет и умирает без острых слов».[425]

Мариэтта Чудакова в своей книге «Мастерство Олеши» (1972) обратила внимание на то, что в прозе писателя отсутствует так называемая разговорность. В репликах, которыми обмениваются персонажи, нет ничего от устной речи, от живого разговора. Язык персонажей лишён просторечий, индивидуальной разговорной окраски. Олеша в своих прозаических произведениях «не испытывает нужды в диалоге, в прямой речи героев». Действительно, Олеша не нуждался в «чужом» голосе. Эта особенность резко отличала его прозу от прозы других писателей, среди которых в 1920-х годах было много увлекавшихся сказовой, народноразговорной формой повествования. «Разговорность»,