Эссе о Юрии Олеше и его современниках. Статьи. Эссе. Письма. - Ирина Григорьевна Панченко

class="p1">Однако каким бы саркастически острым ни был порой юмор Юрия Олеши, необходимо помнить знаменательную фразу, которую от него услышала молодая Ольга Лепешинская, танцевавшая в балете по сказке «Три Толстяка» нежную и отважную девочку Суок: «Злой язык не значит злое сердце»[469].

Давать вещам другие имена

Олеша гордился своей наблюдательностью, своим метафорическим мышлением, талантом «давать вещам другие имена», переименовывать вещи, обнаруживая их неожиданное сходство. Он делал это и на письме, и в устном слове. Сила воображения Олеши, «способная рождать метафоры», особенно восхищала писателей, которые, как никто другой, могли оценить этот дар Олеши. Филолог 3. Паперный вспоминал: «Олеша любил неожиданные уподобления. Глядя на открытую банку с красной икрой, сказал: «Пожар». Банку с красным перцем назвал общежитием гномов – с пламеннокрасными лакированными плащиками. Как-то заметил: «Троллейбус сзади напоминает портрет Чехова: два окна – как стёкла пенсне, а верёвка от дуги как шнурок». Если бы Олеша этого не сказал, наверное, никто бы другой до такого сравнения не додумался».[470]

Интересный случай рождения устного метафорического образа у Олеши описал в книге «Литературные коллажи» И. Боярский, который был тому свидетелем. Однажды, рассказал Боярский, литератору Вениамину (Вене) Рискину – верному Санчо-Пансе Юрия Карловича – поручили написать текст эстрадного номера для актёра московского Еврейского театра. (Дружба Олеши с Рискиным была столь крепка, что ироничный Михаил Светлов, ещё один известный московский остроумец, посоветовал художнику Иосифу Игину тему для дружеской карикатуры – Сикстинская мадонна, у ног которой вместо Варвары и Сикста – Ю. Олеша и В. Рискин). Рискину выделили номер в гостинице «Москва». За неимением у Рискина бумаги, администратор выдал ему большой лист ватмана, предназначенный для выпуска стенной газеты гостиницы.

«Когда через несколько часов Юрий Карлович пришёл проверить, что успел написать Веня, увидел на полу лист ватмана, исписанный мелким почерком на еврейском языке, он спросил:

– Веня, зачем ты рассыпал чай на бумагу?».[471]

Метафоры роились вокруг Олеши. Он не представлял себе жизни без метафор. Удивительно, какое большое число друзей, просто знакомых слышали и на всю жизнь запомнили тропы Олеши.

«Вошёл неизвестный в маске», – воскликнул Олеша, когда сиамский кот по кличке Мисюсь просунул свою наполовину чёрную мордочку в дверь».[472]

После успеха в Москве в театре Вахтангова своей инсценировки «Идиот» по роману Достоевского Олеша рассказывал Озерову: «Я шёл раскланиваться мимо актёров, лица которых пахли земляникой. Как я люблю этот запах театра, запах моей молодости!».[473]

В «Алмазном венце» Катаев вспоминает, как уже тяжело больной, на пороге смерти, Олеша сказал врачам, переворачивающим его на другой бок: «Вы переворачиваете меня, как лодку». (То, что Катаев написал в книге об этой поздней по времени метафоре Олеши, которую он никак не мог из-за их ссоры слышать сам, а значит, повторил других, говорит о том, что Валентин Петрович не был равнодушным к Олеше до самой его смерти, восхищался его талантом и, несмотря на их распрю, продолжал издали интересоваться судьбой Олеши).

Женские образы

В «Алмазном венце» Катаев написал о писательской зоркости Олеши в пору их дружбы, их юности. Уже тогда, в начале XX века, Олеша талантливо «умел увидеть то главное, на что не обращал внимания никто другой». Это было внимание к детали, которая раскрывала сущность: «… Я тебе могу в одной строчке, – говорил Олеша Катаеву, – нарисовать портрет синеглазки: девушки в шёлковой блузке с гладкими пуговичками на рукавах. Понимаешь? Пуговички белые, без дырочек, гладкие, пришивающиеся снизу. Очень важно, что они именно гладкие. Это типично для всех хороших, милых, порядочных девушек».

Олеша чрезвычайно уважительно и восторженно относился к женщинам, был их неизменным и чаще всего платоническим поклонником, любил дарить им изысканные комплименты. Сёстры-мультипликаторы Валентина и Зинаида Брумберг вспоминали, что когда Олеша приходил на студию мультфильмов, он, прежде чем войти в режиссёрскую комнату, подходил к зеркалу: «Иду к дамам, надо отразиться».[474]

Поэт Лев Озеров был свидетелем того, как Олеша сказал приветливой официантке «Националя»: «У вас волосы цвета осенних листьев…. На ваших часах время остановилось, с тем, чтобы полюбоваться вами».[475]

Сёстры Брумберг запомнили, как, увидев на студии проходившую по коридору художницу, Олеша заметил: «У неё шёлковая походка».[476]

При этом понимание женской красоты у Юрия Олеши было достаточно широким. Если в одном случае в него входили изящество, элегантность, то в другом – это могла быть пышная здоровая плоть. Софья Богатырёва рассказала историю, как Юрий Олеша вместе с составителем и редактором книг для детского чтения Иваном Халтуриным разыскали «необычайно красивую, по их словам, женщину, которую они окрестили Мадонной-в-Вешняках. «Мадонной» они восхищались платонически, как моделью для художника, и ежедневно ходили ею любоваться». Каково же было удивление юной Богатырёвой, когда «несравненная красавица», которую ей однажды представился случай лицезреть, оказалась «здоровенной рыжеволосой бабищей с могучими бицепсами». Это была продавщица в шумной пивной в Вешняковском переулке. «Когда… я не сумела должным образом высказаться о её неотразимости, – продолжала Софья Богатырёва, – мне объяснили, что я ничего не смыслю в женской красоте».[477]

Устный автопортрет

Из отдельных метафор, рассказов-импровизаций, фантазий Юрия Карловича легко складывается мозаичный устный автопортрет: ведь лучше всех он знал самого себя. В этом портрете, говоря словами Александра Гладкова, как и во всей книге, находим «смесь литературы и человеческой боли, позы и искренности».[478] Портрет начинается с отрочества и юности писателя, и заканчивается последними годами жизни. Интересно представить этот автопортрет-коллаж в виде отдельных высказываний Олеши разных лет:

«Мир делится на окончивших Ришельевскую гимназию и не окончивших её».[479]

«В одну из трудных в бытовом отношении вёсен Олеши, гуляя, сидели на скамейке сквера. Солнце, весенний щебет, зелень… Ольга Густавовна (жена) утомлена, расстроена, жалуется.

– Почему у тебя всё так плохо? – возмущённо спрашивает Олеша.

– А что у тебя хорошего?

– У меня деревья распускаются.[480]

Огромную ценность в глазах Олеши представляла литературная работа: «как хорошо проснуться рано утром и сесть за машинку, блестящую, как солнце».[481]

Олеша любил Бетховена. Он писал в журнале «Литературный критик» в 1935 году, что Бетховен – «человек, чей лоб похож на корму»… Он говорил, что в бетховенской симфонии ему слышался голос судьбы:

– Это стучится судьба. Ты слышишь: ту-ту-ту…».[482]

Многие находили внешнее сходство Олеши с Бетховеном. «Он был похож, я убедился, на Бетховена», – писал В. Шкловский в своей книге воспоминаний об Олеше. «В Олеше было что-то бетховенское, мощное, даже в его голосе», – вспоминал К. Паустовский.[483]

Олеша умел обратить на