Эссе о Юрии Олеше и его современниках. Статьи. Эссе. Письма. - Ирина Григорьевна Панченко

Олеша в жизни, казалось, был продолжением своих книг. Его разговорные фразы можно было сдавать в набор. И, конечно, очевидцам следовало бы записывать их. Потом это передавалось устно: «Вы знаете, что сказал Юрий Олеша…».[389]

После смерти писателя многие очевидцы воспроизвели в мемуарах иронические или пародийные афоризмы, остроты, притчи; смешные или печальные, а то и злые шутки; неожиданные и оригинальные метафоры, художественные детали, реплики Олеши, которые сохранила их память. Однако всё это рассыпано по разным изданиям, не собрано воедино, не попало в сферу специального литературоведческого внимания. Между тем, работа по сбору и систематизации высказываний писателя даёт представление не только о природе художественного мышления автора знаменитой «Зависти», она демонстрирует постоянство устных литературных импровизаций Юрия Олеши, объясняет, каким образом изустное слово служило ему отдушиной в годы вынужденного «литературного молчания» (1934–1956).

Особенно важны для понимания судьбы Олеши те беседы, которые он вёл в кафе «Националь», находившемся неподалёку от Красной площади и Кремля. Здесь он всегда выбирал один и тот же угловой столик вдали от оркестра, у огромного окна. Писатели, поэты, актёры, художники, кинематографисты были постоянными посетителями этого заведения, превратившегося в тридцатые годы в своеобразную «Ротонду», что на Монпарнасе в Париже. Там можно было встретить Светлова, Кирсанова, Арсения Тарковского, Алова, художника Тышлера… «Он [Олеша] участвовал в разговоре, вставлял в пустые места речи своего соседа острые, пропитанные иронией слова. Круг сидящих всё время менялся. Одни уходили, другие приходили, и тема разговора, естественно, тоже менялась, но по форме всё продолжало быть «олешевским», – так метко определил главенствующую роль Олеши в тех давних застольях в «Национале» Александр Тышлер.[390]

Нередко Олеша обедал в грузинском ресторанчике, «тифлисском духане на московский лад». Этот «духан» находился на Тверской, напротив Телеграфа. Когда-то в том месте был Всероссийский союз поэтов, а под ним – полуподвал со сводами, где размещался духан. Союз поэтов оказался непрочен. Он к тому времени распался, а духан продолжал радовать своих гостей вкусной едой. Иногда и сюда заглядывали знакомые, чтобы проведать Олешу. Художник Василий Комарденков вспоминает, что когда они с Олешей пришли в подвал-духан, Олеша признался, какова причина его привязанности к этому заведению, где он не только обедал, но и часто работал: «Здешние посетители во многом помогают мне как типаж, и они отдалённо напоминают мне итальянский театр масок».[391]

Друг Олеши, известный спортсмен Андрей Старостин (один из знаменитой в СССР четвёрки футболистов братьев Старостиных), не раз сидевший с Олешей за одним столом, вспоминал: «Кафе «Националь» Юрий Карлович довольно часто посещал в свободное время. Он стал тем огоньком, на который бежали люди, представлявшие творческую интеллигенцию Москвы.

Писатели, поэты, артисты, художники, музыканты любого ранга были постоянными посетителями этого заведения <…> И не случайно провести в присутствии Юрия Карловича Олеши вечер считало за счастье бесчисленное множество людей».[392]

«Юрий Карлович был человеком, который всегда оказывался центром любой компании, – свидетельствовал и Виктор Шкловский, – Его слова повторялись, становились поговорками».[393]

Однако, ради объективности нашего исследования следует сказать, что находились те, очень немногие, коллеги по писательскому цеху, которым не нравилась избранная Юрием Олешей роль устного литературного импровизатора. Я встретила лишь два подобных мнения. На одно из них указала Александра Ильф, дочь писателя Ильи Ильфа, в своей статье о недавнем – без купюр – переиздании «Записных книжек» своего отца. «Олеша в контексте записных книжек Ильфа, или Права забвенья» – так громко и претенциозно назвала свою публикацию Александра Ильф. Дочь сообщает неизвестный факт. Оказывается, Ильф в своих «Записных книжках» «иронически называет Олешу «философом из шашлычной».

Автор добавляет: «Кстати, во всех предыдущих изданиях «Записных книжек» – [Ильфа] – эта фраза не печаталась».[394]

По сути, именно эта, ныне обнародованная, единственная фраза Ильфа только и отвечает названию большой, недоброжелательной по отношению к Олеше, статьи Александры Ильф (хотя автор и стремилась придать статье видимость некоей объективной отстранённости). На самом деле в статье Александра Ильф, как это недвусмысленно следует из её текста, сводит свой очень старый счёт с давно ушедшим из жизни писателем Юрием Олешей. Подтекст её статьи – в неспособности до сего дня по-христиански простить тогдашнему соседу по дому и другу её семьи Олеше (ведь сама недавно вспоминала в прессе, как отец и Олеша в начале своей московской карьеры по бедности носили одну пару брюк на двоих) жгучую подростковую обиду за то, что тот, склонный, как известно, к алкоголизму (вероятно, испытывая острую потребность опохмелиться), иногда по утрам во дворе вытребовал у неё, девчонки, деньги, которые давала Александре мать на покупку школьного завтрака… (эту подробность А. Ильф приберегла под конец статьи). Все остальные факты, сведенные в статью-коллаж, широко известны, и лишь камуфлируют её нехитрый замысел. Однако, хотя эту статью как-то неловко читать, спасибо Александре Ильф за то, что обратила наше читательское внимание на сформулированное её отцом, не теряющим понапрасну ни одной литературной детали, отношение к застольному красноречию Олеши. Автор ещё раз напомнила о несхожести поведения двух талантливых индивидуальностей в сложную эпоху: один писатель бережно записывает, фиксирует каждое своё творческое наблюдение в записной книжке, другой – по большей части щедро их расточает устно перед благодарными слушателями.

В пятисотстраничной книге Аркадия Белинкова «Сдача и гибель советского интеллигента. Юрий Олеша» можно найти лишь один – и тоже иронический – абзац, даже вернее пол-абзаца, в котором речь идёт об устном творчестве Олеши: «Его читали с восторгом, писали о нём с восхищением, чтили, сочувствовали, аплодировали, восторгались, пересказывали его слова, разносили его остроты, придумывали их за него (? – И. П.)».[395]

Книга была написана автором в Москве, рукопись вывезена при бегстве заграницу в 1968-м, первое издание осуществлено в Мадриде в 1975 году, уже после смерти писателя. Ироничен не только приведённый абзац, саркастична и гротескна вся книга А. Белинкова, пропитанная откровенной антипатией к Олеше, к советской литературной среде, к коммунистической власти… Белинков яростно обвинял автора «Зависти» в якобы безоглядном конформизме, в добровольной «сдаче советской власти», в слабоволии, в чём и видел единственные причины гибели Олеши как писателя. Белинкову, явно, были неинтересны устное красноречие и публичные выступления Олеши, он совершенно их не ценил, не уделял им в своей книге внимания, они не укладывались в его жёсткую концепцию.

Рыцарь вольного слова

Между тем в годы тоталитаризма, когда писателям дозволяли быть лишь послушными соавторами советского государственного мифа, Олеша культивировал стиль человека богемы. «Тоталитаризм и богемная вольница несовместимы», – справедливо написал киевский литературовед Мирон Петровский.[396] Однако Олеша сделал себя