Эссе о Юрии Олеше и его современниках. Статьи. Эссе. Письма. - Ирина Григорьевна Панченко

«как стихи». Л. Озеров рассказывает: «Начало «Зависти» читаю наизусть и вслух. Слова ёмкие, неожиданные. Знаю, что Олеша перепробовал десятки (кажется, три сотни) вариантов начала».[366] «Его линза была в тридцатые годы поистине откровением для меня. И не только для одного меня…»[367] – вспоминал об Олеше Е. Габрилович.

Талантливые современники оценили по достоинству систему художественной условности, которую избрал Олеша, и в которую органически вписывалась первая фраза романа «Зависть». Олеша – производное от русской и западной культуры начала XX века. Как Вл. Набоков, как поздний Катаев, он стремился к словестной виртуозности. Он хотел писать свежо, по-новому, так, как до него ещё не писали. Его желание создавать изысканную, эстетскую прозу, ориентированную на культурного, образованного читателя, было обречено в 1930-е гг. на конфликт с литературными догмами современности.

Олеша широко использовал разнообразные приёмы «остранения» (этот термин, как известно, в 1919 году в статье «Искусство как приём» предложил В. Шкловский). Термин вошёл в обиход литературоведения. «Остранение» предлагает не называние предмета своим именем, а описание предмета, как первый раз виденного. Сродни «остранению» другое понятие – «эффект отчуждения» – предложенный значительно позже немецким театральным режиссёром и теоретиком Бертольдом Брехтом: «…чтобы быть познанным, знакомое должно быть показано (увидено) как незнакомое».[368] Олеша для достижение «эффекта отчуждения» прибегал ко множеству различных способов: описанию предмета в отражающих поверхностях (паркета, уличных зеркал, перламутровой пуговице, воде в тазу, глянцевом яблоке и т. п.), при различном освещении, в состоянии сна и на границе дремлющего сознания… Эти приёмы, близкие импрессионизму в живописи, описаны литературоведами.[369] Вяч. Полонский в 1929 году объяснил «остраняющий» эффект первой фразы романа «Зависть» и других, ей подобных, у Олеши: «Можно указать даже на обилие натуралистических деталей, грубой физиологии – но они играют служебную роль. Они появляются, чтобы послужить заостряющим выразительным средством».[370]

Через 45 лет начало «Зависти» не вызывает споров, воспринимается уже как классическое: «Первые строки «Зависти» звучат как совершенная фортепьянная пьеса: ни одного лишнего звука – так смысл влит в отработанную, отточенную, выстроенную форму»,[371] – писал С. Герасимов.

Черновики «Зависти» дают возможность проследить, как добивался Олеша «остранения» на уровне отдельного сравнения, отдельной метафоры.

Один из черновых вариантов

«Я шагнул навстречу. Платье её в беге пришло в беспорядок. [Я видел голубую рогатку на её груди, вену, голубую рогатку вены]».[372]

Книжный текст

«От бега платье её пришло в беспорядок, открылось, и <…> на груди у неё увидел я голубую рогатку вены».

Доверие к образу зримому (зрелищному) было свойством мировидения Олеши, он работал над предельной выразительностью таких образов:

Черновые варианты

1

«Слеза текла по изгибу её щеки, как капля течёт по вазочке».

2

«Слеза, текущая по щеке, как по вазочке».

3

«Слеза текла у неё по щеке, изгибаясь <…> – как по вазочке».

Книжный текст

«Слеза, изгибаясь, текла у неё по щеке, как по вазочке».

Удачно найденные образы, в которых достигалось сочетание точности сравнения с его необычностью и отделённостью от привычного круга ассоциаций, Олеша стремился сохранить.

Черновые варианты

1

«Оратор, товарищ Горка, размахивал широкими руками, срывал шляпу и стучал кулаком по красным перилам.

Со всех сторон били прожектора. Три тени оратора летали над площадью. Сверкала труба музыканта. Люди стояли внизу, задрав головы. У зеваки висела на губе семечка. Труба музыканта была похожа на слоновое ухо».

2

«Вообразите себе [иностранца-человека] путешественника, убаюканного мерным, глухим ходом вагона и сразу попавшего в самый разгар праздника, вообразите себе, как он мечется, задуданный медными трубами, похожими на слоновьи уши, сшибаемый с ног толпой, натыкающегося на множество чужих и при этом добавьте – жажду наблюдений и профессиональное любопытство.

<…> Двигались с потоком людей по обе стороны громыхавшей артиллерии. Какая-то девушка с семечкой, повисшей на губе, толкала меня в спину. Я спешил, чтобы не потерять Линде».

«Я (Кавалеров – И. П.) направился вверх <…> Няньки держали младенцев, похожих по облачению на римских пап либо на знатных старух. У девчонки в красной повязке повисла на губе семечка. Девчонка слушала оркестр, не заметив, как влезла в лужу. Раструбы басов смахивали на слоновьи уши».

Книжный текст

«Я направился вверх… Нянька держала младенца, похожего по облачению на римского папу. У девчонки в красной повязке повисло на губе семечко. Девчонка слушала оркестр, не заметив, как влезла в лужу. Раструбы басов смахивали на слоновьи уши».

Как мы говорили выше, первоначальный замысел «Зависти» подвергся основательной трансформации. Судя по черновикам, какие-то «остраняющие» краски и детали были найдены сразу (мешки под глазами Ивана Бабичева, свисающие лиловыми чулками, или подушка, которую Иван всюду носил за собой, держа за ухо). Иногда же дорогую ему, казалось бы, незначительную деталь Олеша стремился сохранить, перенося её из одной сюжетной ситуации в другую. Так, например, Костя Белов (нэпман, муж юной Вали, любовник Анечки Прокопович, пошлый и бездуховный человек, ревнивец – персонаж, который потом исчезнет из романа) на именинах не дал Кавалерову поухаживать за очаровательной девушкой – «худой с торчащими ключицами в болтающейся синей блузке». Перестал существовать нэпман Белов на страницах книги, исчезла сцена именин, а с худой женщиной в синей шёлковой блузке, болтающейся на ключицах, мы снова встретимся, но уже в пивной, в компании собутыльников. Это её шуточка в адрес Кавалерова стала поводом для пьяного скандала, после которого Кавалерова выкинули из пивной и его подобрал Андрей Бабичев.

В том случае, когда в окончательном тексте «Зависти» удачно найденной в процессе черновой работы детали или образу всё-таки не находилось места, Олеша переносил их в своё новое произведение:

1

Черновой вариант «Зависти»

«Примус начал жизнь пышно, великолепно – факелом. Умирал примус нежно грустной каплей голубого огня, похожей на цветочную завязь. А в кипятке билось яйцо, посланное им (Андреем Бабичевым – И. П.) на муки. А над кипятком держали двумя пальцами за талью рака. Рак более зелен, нежели чёрен, рак водопроводного цвета».

Текст рассказа «Лиомпа»(1928)

«Зажигали примус. Жизнь примуса начиналась пышно: факелом до потолка. Умирал он коротким синим огоньком. В кипятке прыгали яйца. Один жилец варил раков. Живого рака брал он двумя пальцами за талию. Раки были зеленоватого, водопроводного цвета».

2

Черновой вариант «Зависти»

«Он хотел схватить её. Она (Валя – И. П.) бурно защищалась. Детский медальон на тонкой цепочке порхал вокруг её шеи, по неестественно оголённым груди и спине – и зацепился в волосах, как золотая миндалина».