Эссе о Юрии Олеше и его современниках. Статьи. Эссе. Письма. - Ирина Григорьевна Панченко

«Он (Андрей Бабичев – И. П.) ушёл, не сказав того, что хотел сказать. У него нет воображения. Он должен был сказать так:

…Слушайте, хозяйки, ждите, мы обещаем вам: кафельный пол будет залит солнцем, будут гореть медные чаны, лилейной чистоты будут тарелки, молоко будет тяжёлое, как ртуть, и такое поплывёт благоухание от супа, что станет завидно цветам на столах.

Воображаю, как он хохотал бы, если бы знал, что за речь вкладываю я ему в уста! Но мечтал же он когда-либо. Я видел: он вдруг задумывался. На самое короткое» (здесь автор обрывает черновик).

Авторские пометки «надо» и «не надо» – последние штрихи в формировании ситуации противостояния «донкихотов» и «победителей» в «Зависти». Точно таким, без последнего абзаца в черновике, и предстанет окончательный текст в опубликованном романе. Сам Олеша о своих творческих намерениях говорил: «… хотел противопоставить Офелиям – просто колбасу, беспредметной романтике – конкретность!.[358]Эти слова относились к пьесе «Заговор чувств», которая была написана на основе романа «Зависть». Они справедливы и по отношению к роману.

Для защиты поэтического видения мира, человека-художника, артистичной личности Олеше нужна была особая эстетика, изысканная художественная «оптика», которая соответствовала бы замыслу. Её он и оттачивал в черновиках, нередко прибегая к контрастам «высокого» и «натуралистического», духовного и физиологического.

Обратимся к первой ошеломляющей фразе романа, которая одних восхищала, других коробила, возмущала, но врезалась в читательскую память навсегда. Проследим, насколько это возможно, как она менялась, учитывая, что эта фраза появилась на позднем этапе работы над романом, учитывая, что далеко не все черновики уцелели. Ольга Густавовна рассказал мне, как в тридцатые и во второй половине сороковых Олеша в порыве отчаяния, в минуты творческого бессилия хватал в охапку рукописи своих произведений и шёл топить их в Москве-реке, а она бежала за ним, повисала на его руках, умоляя этого не делать… Ей далеко не всегда удавалось остановить мужа. Варианты, которые сохранились, чрезвычайно интересны:

1

«Начиная историю Ивана Бабичева, я задержу внимание читателей на личности его брата, известного инженера, строителя домов-коммун, Андрея Бабичева».

2

«Это был крупный мужчина, очень здоровый, полнокровный, красивый».

3

«Член Высшего Совета Народного хозяйства и директор пищевого треста Андрей Бабичев проснулся. Проснулся замечательный человек и мой благодетель. По должности он почти нарком. Нарком лежит близко от меня по соседству в комнате».

4

«Член Высшего Совета Народного хозяйства и директор пищевого треста Андрей Бабичев проснулся.

Он поёт по утрам ужасные песни ржавым голосом громкоговорителя».

5

«Вдруг двери распахнулись и он вышел из спальни. Он прошёл мимо меня в дверь, ведущую в недра квартиры, в удобства.

Он не возвращался из уборной десять минут. Он пел. Пение, приглушенное объёмом кабинки, звучало, как из-под земли».

6

«Он поёт по утрам в клозете! Можете представить себе, какой это жизнерадостный здоровый человек».

Книжный текст

«Он поёт по утрам в клозете. Можете представить себе, какой это жизнерадостный здоровый человек».[359]

Мы видим, что в шестом фрагменте и окончательном варианте лишь одно отличие – восклицательный знак, который Олеша убрал.

«Остраняющий эффект» первой неожиданной фразы романа, рассчитанный на эпатаж читателя, был настолько велик, что читатели и критики в своих отзывах и статьях обязательно уделяли ей внимание.

В 1920-е – 1930-е гг. пропаганда важное место отводила «народному мнению», измеряя этим мнением ценность художественного произведения. В годы «организованного упрощения литературы», чем усиленно занимались РАПП, ЛЕФ, писателям внушали, что их творчество должно «соответствовать» уровню массового сознания. Пьесы и романы обсуждались в крестьянских и особенно пролетарских аудитория ещё до показа их на сцене, до опубликования. А. Топоров в книге «Крестьяне о писателях», изданной в 1930 году, приводит протоколы обсуждения книг в сельской среде. Крестьянин Щитков так отреагировал на первую фразу романа «Зависть» и на всё произведение в целом: «Мыслимо ли, чтобы человек, у которого есть десятая доля ума, пел песни во время испражнения! Так делают одни пьяные… «Зависть» – произведение в корне никуда не годное».[360]

Искушённый в литературоведении Н. Дольный клеймил Олешу за «увлечение физиологией» и «привлечение в нашу литературу всякого непривлекательного мусора».[361] М. Пришвину также показалась совершенно неприемлемой стилевая манера Олеши: «В «Зависти» невозможно развязное начало и зажёванный, вялый конец. В русском словаре есть превосходное слово (очень целомудренное) «нужник» и отвратительное «ватерклозет». Можно представить себе начало романа в нужнике, но в ватерклозете нельзя… Так отвратительно, что я бросил книгу и вернулся к ней через месяц только по усиленной просьбе детей»,[362] – такую оценку «Зависти» даёт Пришвин в письме к Д. Тальникову в 1930 году. А. Лейтесу не понравилось, что приём синтеза «высокого» и «низкого был использован для характеристики большевика, потому что уже закреплялась традиция лишь благостного изображения партийных деятелей в литературе: «Все мы помним первую страницу «Зависти». Автор – с места в карьер – показывает большевика Андрея Бабичева «жизнерадостно поющим в клозете». Для чего понадобилось Олеше – со страстностью большого мастера, с флоберовским усердием – перебрать 300 вариантов, чтобы остановиться на 301-м? Чтобы правдиво отразить облик реального большевика? Или чтобы ярче поразить читателя, показав героя в неожиданном ракурсе. Несомненно, второе».[363]

Если бы все восприняли роман, подобно Лейтесу, то «Зависть» никогда не вышла бы в свет. К счастью для читателей, подлинным ценителем художественного слова оказался главный редактор «Красной нови» А. Воронский. О том, как во время чтения «Зависти» в узком кругу литераторов реагировал Воронский на первую «крамольную» фразу романа и на весь роман в целом, рассказал много лет спустя, в 1977 году, очевидец события В. Катаев: «Он поёт по утрам в клозете». Хорошенькое начало! Против всяких ожиданий именно эта криминальная фраза привела редактора в восторг. Он даже взвизгнул от удовольствия… Чтение длилось до рассвета, и никто не проронил ни слова до самого конца… Главный редактор был в таком восторге, что вцепился в рукопись и ни за что не хотел её отдать… умчался на своей машине, прижимая к груди драгоценную рукопись».[364]

Когда роман в 1927 году был опубликован, появились и другие его ценители.

Д. Тальников – адресат М. Пришвина – сразу после выхода «Зависти» выступил защитником романа Олеши: «Такова, очевидно, сила подлинного искусства, что для него нет ничего запретного и грубого».[365]

Молодые литераторы в начале 1930-х гг. читали прозу Олеши