Эссе о Юрии Олеше и его современниках. Статьи. Эссе. Письма. - Ирина Григорьевна Панченко

архиве Франко был найден неполный первоначальный текст пьесы). Олеша не только додумал отдельные реплики, поменял местами картины, но осуществил редактирование и трансплантацию, пересадку фрагментов первого варианта в последующий вариант, прочно занявший на место на сцене, таким образом, чтобы мечта Ивана Франко была воплощена.

В варианте пьесы, традиционно исполнявшемся в украинских театрах, конфликт любовного «треугольника» разрешался таким образом: жандарм Гурман перед смертью пожимал руку своему убийце Задорожному, благодарил его за убийство, брал на себя вину за свою смерть. Такой финал противоречит последовательному развитию образа жандарма-насильника, деморализующее влияние которого на крестьян убедительно показал в своей драме Франко. Жестокость и деспотизм – вот черты, которые всё время подчёркиваются в Гурмане. Чтобы явственнее стала бесчеловечная сущность жандарма, в сценах, в деталях акцентируется внимание на его хищности. Анна, прежде чем подчиниться воле Гурмана, угадывает в нём «лютого зверя», наточившего зубы, чтобы «пожрать» её семью. Облик жандарма пугает крестьян: «Зубища видели? Укусит! Сейчас укусит!». Силу своей звериной хватки обнаруживает и сам Гурман: «Что ж я выпущу это счастье? Зубами вопьюсь, а не выпущу!». «Зубы» жандарма, как и он сам, превращаются в символ волчьих законов капиталистического общества, основанного на культе силы, собственнической выгоды, наживы. Этот рисунок характера Гурмана стремится сохранить в неприкосновенности Олеша. Такой Гурман не может простить своего убийцу, раскаяться, поэтому в конце пьесы Олеша вводит раннюю финальную сцену, в которой Гурман, зарубленный Задорожним, умирает сразу, без раскаяния, не беря вины на себя. Последнее делает Анна.

Такой поворот продиктован логикой художественного развития не только образа Гурмана, но и Анны. Уже в начале пьесы Франко подчёркивает двойственность отношения Анны к Гурману. Это отношение – сплав страха и любви, в котором перевешивает страх: «Крепко любила ли? Видно крепко, если и теперь вся дрожу, когда вспоминаю. А может, боялась, а не любила? Как железом прожигает, когда посмотрит!». В своём переводе Олеша стремится усилить впечатление этой двойственности. Чтобы подчеркнуть, что причиной «победы» жандарма над Анной явилось подавление её воли («была воля, были мысли – нету!», – признаётся себе Анна), Олеша делает характер героини более мягким, покладистым. Так, в пятом явлении первого действия, переводчик заменяет злую фразу Анны с намёком мужу на его «заработок» в виде получения побоев от старосты: «Ну, если так, то получил заработок, какого желал». Этот упрёк послужил причиной ссоры Миколы с Анной. Олеша вместо этой фразы вкладывает в уста Анны прямо противоположную: «Тогда, значит, всё хорошо, что же ты сердишься?». В этом же разговоре супругов переводчик смягчает ещё одну грубую фразу Анны. Вместо: «Я так и думала, что ты что-то такое должен был ляпнуть», он пишет: «Я так и думала, что ты сказал ему что-то». В четвёртом действии Олеша и вовсе выпускает самую жестокую фразу Анны о муже: «Лучше бы гнил себе в тюрьме». Поэтому психологически закономерным звучит признание Анны перед односельчанами в том варианте финала пьесы, который реставрировал Ю. Олеша: «Вы думаете, уж так сладка была его (Гурмана – И. П.) любовь?.. Я знаю, как вы меня строго судили… А как я мучилась, плакала, руки грызла, головой об стену билась, – как я его просила, чтобы не топтал меня в грязь, не позорил меня, – этого никто не видел… Измучил он меня, жизнь мою изувечил, мужа моего унизил – мало вам этого. Вот и убила!».

Поскольку главным смыслом изменений, введённых Олешей, было усиление социального звучания драмы, то этим оправданы и новые реплики, вложенные в уста Миколы Задорожнего: «Он меня в кровь… У, ироды! Что им кровь наша! С топором на них! Порубить всех!». Характер Миколы здесь более твёрд, решителен. Так, в первоначальном варианте пьесы накануне ареста Миколы предчувствие несчастья тревожит не только Анну, но и Миколу. У него «еда в рот не лезет», он расшифровывает сон Анны, как ожидание слёз и беды. В переводе Олеша эти моменты убирает. Наоборот, в этой сцене Микола спокоен, утешает жену:

Анна: Сердце чует беду, Микола!

Микола: Ну вот, беду! Откуда беде быть? Ты это из головы вон… и ничего! Беда! Чур, чур!

Изменения в характере Анны и Миколы, которые внёс, «не нарушая рамок автора», по своей инициативе Олеша, явились естественным следствием увязывания реставрированного переводчиком финала драмы с художественной логикой развития образов. Интересно, что и сам ранний вариант финала Олеша включает в первопечатный текст пьесы не просто без изменений, он делает финальную сцену гораздо сжатее, динамичнее и, главное, лишает её оттенка фатальности. Выпускает слова Анны о том, что Гурман накануне как будто бы предчувствовал своё убийство, выпускает явление под названием «Анна и труп жандарма», в котором Анна говорит о замышленном самоубийстве: «Прощай, мой Михайлику! До свидания! Незадолго мы увидимся!».

И, наоборот, переводчик сохраняет в финале те слова Анны, в которых она обвиняет односельчан в пассивности, в трусости перед силой жандарма. Таким образом, анализ перевода показывает, как последовательно стремился Олеша к усилению социального звучания драмы Франко.

О работе Юрия Олеши над пьесой «Украденное счастье» существует два прямо противоположных мнения. Одно из них высказано критиком В. Залесским в его рецензии на первые спектакли (в том числе и на «Украденное счастье»), поставленные в 1950 году только открывшимся тогда Московским драматическим театрам им. А. С. Пушкина («Театр», 1950, № 2). Свою резкую критическую оценку перевода Залесский основывает на малоубедительных доводах, что, мол, «дело не в мундире, а в той драматической ситуации, участником которой становится жандарм». Между тем, совершенно очевидно, какую важную роль сыграл именно «мундир» Гурмана в обострении разыгравшейся драмы. Именно мундир как символ реальной полицейской власти даёт возможность Гурману терроризировать крестьян, открыто и безнаказанно на глазах всего села домогаться Анны, демонстрировать свою власть над односельчанами. Вспомним многозначительный эпизод, в котором жандарм бьёт Миколу, выговаривая ему: «Это за то, что ты на цесарский мундир плюёшь». Довод о мундире выдвигается «цесарским слугой» как неотразимый, как самый веский.

Похвально отзывается о переводе Олешей «Украденного счастья» украинский исследователь драматургии Франко Я. Белоштан (Бшоштан Я., «Драматурпя 1вана Франка», К.: Держвидав, 1956). Писатель и учёный оказались солидарными в своём намерении оценить и принять во внимание литературную историю текста «Украденного счастья», дошедший до нас рукописный вариант финала драмы.

Многочисленные и разнообразные работы Юрия Олеши, написанные для театра, приглашали постановщиков к самобытным сценическим решениям, учили бережному и, в то же время, реформаторскому отношению к авторскому замыслу. Внимательное, вдумчивое отношение Олеши к произведению украинского классика обусловило несомненные достоинства его перевода. В своей интерпретации франковской пьесы «Украденное счастье» Олеша