Эссе о Юрии Олеше и его современниках. Статьи. Эссе. Письма. - Ирина Григорьевна Панченко

при всей оригинальности вбирающая в какой-то мере опыт предшественников, и ей нужно было бы сослаться на тех, кто до неё исследовал поэтику прозы и законы художественного мира писателя: В. Полонского, В. Шкловского, Д. Мирского, А. Гурвича, В. Вадикова, В. Бурдина и других. Конечно, Чудакова не повторяет их опыт буквально, но она порой «заново» открывает то, что уже было описано, сформулировано до неё.

Это замечание не умаляет достоинств книги о Ю. Олеше. Внимательно читая работу, нельзя не заметить, что она значительно шире тех задач, которые определила в предисловии автор. У Чудаковой есть своя концепция драматического творческого пути Ю. Олеши, который сам ощущал и переживал, по словам Чудаковой, «несостоявшуюся целостность» своего творчества, своей последней книги «Ни дня без строчки».

Не углубляясь в поиски причин творческого кризиса Олеши, «сужения» его художественного диапазона, Чудакова в последней главе подчёркивает способность писателя осознавать свой литературное дело «как пожизненный жребий, требующий ежедневных, почти жертвенных усилий». Понимание произведений Олеши, отношение к личности художника всё время присутствует в книге Чудаковой – без этого было бы и немыслимо написать исследование о секретах мастерства, поэтике, стиле. В противном случае был бы ряд разрозненных наблюдений, не сцементированных единством концепции, а этого-то как раз счастливо избежала М. Чудакова.

Республиканский межведомственный научный сборник «Вопросы русской литературы». Львов, 1973. Изд. объединение «Вища школа». Издательство при Львовском гос. университете (№ 2 (22).

Опыт «Антимонографии». В. Перцов. Мы живём впервые. О творчестве Юрия Олеши

М., «Советский писатель», 1976

Велик читательский голод по книге о Юрии Олеше. Наше литературоведение накопило, правда, немалый опыт изучения наследия писателя, но большая часть написанного является достоянием научных изданий или вузовских учёных записок, выходящих незначительным тиражом.

Вот почему всех, кто любит талант Олеши, обрадовало появление новой работы, принадлежащей перу известного исследователя и, к тому же, вышедшей тридцатитысячным тиражом в центральном издательстве.

Книга названа словами Олеши – «Мы живём впервые». В словах этих предстают слиянными чувство молодости советской страны и чувство первооткрытия мира художником. Написанная с любовью и преклонением перед искусством Олеши, монография заставляет нас заново ощутить оригинальность его художественного мышления.

В. Перцов не повторяет других авторов. В этом смысле чрезвычайно интересна глава «Роман и пьеса», в которой идёт речь о работе Олеши над инсценировкой романа «Идиот» Ф. М. Достоевского. Хотя эта инсценировка, начиная с 1958 года, долгое время с успехом шла в московском театре им. Вахтангова, её текст никогда не печатался. В. Перцов поднял рукописи и дневниковые записи Олеши, относящиеся к периоду работы над инсценировкой. Их тщательный анализ в соотнесённости со страницами Достоевского позволил исследователю показать, как удалось Олеше «оставить в неприкосновенности сущность романа Достоевского, перенеся её в другую форму». Исследователь показывает, какой художественный вкус, какое чутьё драматурга понадобилось проявить Олеше в процессе переработки романа. И убеждает нас в том, что Олеша создал достойный «драматургический эквивалент» прозы Достоевского.

Известно, что до инсценировки романа «Идиот» Олеша написал пьесу по рассказу Чехова «Цветы запоздалые», работал ещё над одной – по рассказу А. Куприна «Гранатовый браслет». Переводя с украинского на русский драму Ивана Франко «Украденное счастье», Олеша смело внёс в неё изменения, используя ранний вариант пьесы. Наблюдения В. Перцова полностью убеждают, что олешинские принципы работы над инсценировкой – чуткость, бережность и, одновременно, отвага.

Непроторёнными путями идёт В. Перцов и тогда, когда вводит в литературоведческий обиход малоизвестный рассказ Ю. Олеши «Ангел», напечатанный впервые в Харькове в 1922 году. Исследователь подмечает связь образов комиссара Парфенова («Ангел») с «красным директором» Андреем Бабичевым («Зависть»).

Интересно, что черновики романа «Зависть» содержат фразу, которая была впоследствии вычеркнута Олешей. Восстановленная, она подтверждает мысль В. Перцова о связи образов рассказа и романа. Замечу попутно, что «Ангел» не был дебютом Олеши в прозе, как пишет В. Перцов. Дебют состоялся раньше – в Одессе, где Олеша опубликовал «Рассказ об одном поцелуе».

Интересны в книге и мысли по поводу стилистической близости Юрия Олеши и Жана Жироду, по поводу фельетонов Олеши в железнодорожной газете «Гудок», сказки «Три толстяка», рассказов 1920-х годов… И, конечно, нельзя не испытать чувства солидарности с автором, когда он пишет о неисчерпанности драматургии Олеши («Заговор чувств», «Список благодеяний», «Строгий юноша»), которая ждёт своих современных интерпретаторов на сцене и в кино.

Вместе с тем не всё в книге можно принять безоговорочно.

Это прежде всего относится к трактовке «Зависти», произведения, о котором Олеша говорил, что «этой вещью я забиваю свой главный гвоздь».

Сегодня стали достоянием истории литературы яростные крайности и «перехлёсты» статей о «Зависти» 1920-30-х годов, но роман отнюдь не утратил своей сложности и многоплановости, в которую стремятся вникнуть в своих работах Б. Галанов и В. Бурдин, И. Вдовина и Е. Розанова, А. Верещагина и В. Вадиков, Н. Драгомирецкая и В. Шитова.

Решение проблемы личности связано в романе, прежде всего, с образами Николая Кавалерова и Андрея Бабичева. Большинство исследователей справедливо отмечают, что Кавалеров не сводим к одним только сатирическим краскам. Он наделён одновременно двумя масками – трагической и комической. Развенчивая в его образе пассивную созерцательность и неспособность к деянию, Олеша в то же время делает Кавалерова носителем протеста против ущемления индивидуальности, против аскетизма «делового человека». Социальной ценностью, по мысли Олеши, обладают такие черты личности Кавалерова, как талантливость, обострённость видения мира.

Между тем в книге В. Перцова заметно стремление уйти от разговоров о противоречивости романа и его героев, что особенно сказалось при анализе образа Кавалерова. Хотя исследователь и показывает диалектику отталкивания и притяжения Кавалерова к новому миру, этот образ сведён им, по сути, всего лишь к типу опускающегося интеллигента «без определённых занятий». Роль Кавалерова в идейном замысле произведения так и оставлена неразъяснённой: «сатирическая установка автора по отношению к Кавалерову была более или менее ясно ощутима…… Вместо Кавалерова, над истолкованием образа которого столько спорят по сей день, исследователь несколько неожиданно выдвигает в центр обсуждения Володю Макарова (образ изрядно схематичный, бескровный), заявляя, что «Володя, как положительный герой – удача, не осознанная самим художником». И, увы, не соглашаешься, читая послесловие, где исследователь пытается утвердить своё толкование «Зависти» ссылкой на Олешу: «Обыкновенный летний день, когда у меня был Олеша, – пишет В. Перцов, – запомнился мне праздником. Олеша слушал с особенным вниманием ту часть статьи, которая относилась к «Зависти», и сказал, что мне удалось, как он выразился, «выгнуть кривизну». Едва ли нужно говорить, как был доволен автор статьи этим отзывом».

Охотно допускаем, что Олеша с прежней благожелательностью отнёсся бы к статье,