Эссе о Юрии Олеше и его современниках. Статьи. Эссе. Письма. - Ирина Григорьевна Панченко

исходил из теоретических принципов, сформировавшихся у него на основе собственного опыта инсценировок и трансформации литературных произведений других авторов из одной художественной формы в другую.

Статья И. Панченко «В поисках выразительности. Об Олеше-драматурге» опубликована в жур-ле «Радуга» (1967. № 12. С. 164–169).

VI. Рецензии разных лет

Первая книга о Юрии Олеше. М. О. Чудакова. Мастерство Юрия Олеши. М., «Наука», 1972

Книга «Мастерство Юрия Олеши» принадлежит к исследовательским трудам, написанным живо, самобытно и вдохновенно Она отличается свежестью наблюдений, раскованностью и непринуждённостью стиля. Так, М. Чудакова пишет: «Перед нами какой-то особый вид таланта – писатель, у которого все поиски нужного слова обнажены; из любой картины живьём выдрана и продемонстрирована её схема, её костяк… Уже освоенные литературой предметы в его прозе смело выдвинуты со знакомых мест и использованы в непривычных целях… Надо забыть классификацию явлений, выдернуть их из привычных ячеек и рассмотреть непредвзятым взглядом. После этого вещи возвращается её имя, смысл, точное место под солнцем» (С. 17). С каждой страницей книги становится ясно, что этот далёкий от традиционного стиль подсказан автору материалом исследования. Нельзя было, наверное, писать о Юрии Олеше, о его поисках виртуозно точного слова, образа, и не заразиться стремлением найти необычные пути и способы анализа. Живость языка работы М. Чудаковой ни в коей мере не вступает в противоречие с глубиной и серьёзностью литературоведческих изысканий автора. Таким образом, язык книги Чудаковой удивительно созвучен духу творчества Олеши, пафосу его писательских поисков. Ведь Юрий Олеша всегда был антиподом современных авторов литературных «полотен», напоминавших ему «полотно железнодорожное: длинно, однообразно, прямолинейно, узковато, изредка искра» (Автограф Ю. Олеши. ЦГАЛИ. Фонд 258. On. 1. Ед. хр. 22).

М. Чудакова в предисловии к своей книге формулирует задачи, которые перед собой ставит: рассказать о «чертах» литературной манеры Юрия Олеши, о «художественном языке» его прозы, о литературном окружении, близком и далёком ему по своим художественным устремлениям (С. 8). Автор ограничивает сферу исследования творчества Олеши собственно поэтикой, сознательно оставляя в стороне биографию писателя и перипетии его писательского пути. Если в книге заходит речь о литературных традициях (в русской или европейской прозе), то лишь в плане поисков Олешей собственного стиля.

В таких, по сути, узких литературоведческих границах исследовательнице удалось сделать многое. Чудакова увидела необычность в способе изображения мира Олешей, объяснила иллюзию интимной доверительности его прозы, обращённости «ко мне». Кроме читателя и художественного мира, в который он входит, у Олеши есть ещё кто-то третий, нам этот мир п о к азывающий. Писатель умел, как никто, простейшие «безотчётные» чувства и соображения «любого» человека, свойственные ему самому, сделать общеинтересными, превратить в предмет литературы.

Чудаковой удалось первой подметить в прозе Олеши «отчётливые следы влияний бунинской прозы», приверженность Олеши к сугубо книжному строю речи. По её мнению, к разным видам сказа, где рассказчик был намеренно непрофессионален, Юрий Олеша остался равнодушен потому, что хотя это и был рассказ «от первого лица», но такой, однако, где личность рассказчика не совпадала с личностью самого автора, с его точкой зрения. Олеша стремился к созданию стиля, где авторская личность оказывается в центре рассказов, во многом напоминающих исповеди.

Описание «несущественных» подробностей, казалось бы, не привязанных к душевному состоянию героя, часто встречающееся у Олеши, Чудакова справедливо возводит к традициям прозы Л. Толстого. Тут же она точно определяет и существенное их отличие. Если в описаниях Толстого множество «необязательных» подробностей мотивировалось настроением героя, его душевным состоянием, то у Олеши (как у Бабеля и других литераторов 1920-х годов) «нити между настроением наблюдателя и его восприятием предмета перерезаются или, скорее, перестают быть видимыми» (С. 23).

Особенно важно, что Чудакова, находя следы влияния, например, единичной детали Чехова или «усеченной строки» публициста Власа Дорошевича на прозу Шкловского, Олеши, Бабеля, Катаева и других, не ограничивается установлением факта отдельного художественного сходства.

Исследовательница всем ходом рассуждений, множеством убедительных иллюстраций подводит нас к обобщающей мысли о рождении в советской литературе 1920-30-х годов единой стилевой манеры, которая, несомненно, составляла заметное литературное явление тех лет. Чудакова отмечает общие черты канонизирующейся в эти годы стилевой манеры: «укороченные фразы, выхватывающие, как направленным пучком света, разнокалиберные детали обстановки: соединение в пределах одной фразы «предметов» достаточно удалённых, лежащих в разных плоскостях восприятия («синий угар» и «дух квашенной капусты»). И обязательно запахи, причём непременно в необычном соединении… Характерен сам способ связи фраз, передающий быструю смену резко и энергично очерченных отдельных действий и картин» (С. 41–42). Эти и другие черты одной стилевой манеры автор находит отражёнными (в разных вариантах) в прозе К. Паустовского, А. Роскина, С. Бондарина, С. Гехта, В. Катаева, И. Ильфа и Е. Петрова, А. Атарова, В. Кожевникова, Ю. Олеши.

Таким образом, Чудаковой удалось, что очень ценно, показать не литературный «фон», на котором выступал Олеша, а значительно большее – нерасторжимость художественных поисков писателя с интенсивными, отчасти демонстративными поисками формы в литературе 1920-30-х годов. Её рассуждения и наблюдения, очерчивающие определённую стилевую манеру тех лет, проливают свет на ещё малоизученную проблему формирования различных стилевых течений внутри метода социалистического реализма. «В прозе тех лет, – пишет М. Чудакова, – накапливались некоторые общие для всех – или, по крайней мере, для многих – черты, литературе прошлого века совсем не свойственные. Рождалась некая, несомненно, новая, из разных элементов сплавленная манера письма, ставшая к 30-м годам общим достоянием и талантливых и неталантливых писателей» (С. 50).

Исследовательница не ограничивается нахождением в прозе Юрия Олеши признаков некой единой стилевой манеры, сложившейся в литературе 1930-х годов. Она показывает, что инерция «общей» стилевой манеры им постоянно нарушается, что Олеша сохраняет большую самостоятельность и самобытность.

В главах «Новизна знакомого мира», «Переименование вещей», «Мир как зрелище» М. Чудакова раскрывает особое видение мира, свойственное Олеше, его «уменье рождать метафоры», обострённое стремление к передаче зрительн ого облика предмета, интенсивную изобразительность и, что особенно важно, стремление писателя добраться до схемы, «чертежа» вещи. Исследовательница пишет: «В его прозе поражает изменение привычного материала русской литературы, обращение к новым, несвойственным беллетристу ранее задачам: автор берётся, например, объяснять законы механики, физики, анатомии и психологии» (С. 17).

По мнению Чудаковой, «взгляд естествоиспытателя» авторская рациональная интерпретация, обнажённость меха н и з м а того, как создаётся художественная иллюзия, как рождается метафора, «разительно, принципиально отличало его (Олеши – И. П.) прозу от многих современников» (С. 60).

Всё, что писалось до сих пор об Олеше, носило характер отдельных рецензий, статей или научных диссертаций. Работа М. О. Чудаковой – первая книга,