Эссе о Юрии Олеше и его современниках. Статьи. Эссе. Письма. - Ирина Григорьевна Панченко

доведись ему нынче взглянуть в её «исправленный и дополненный» вариант. Но стоит ли по этой причине игнорировать добытое современной наукой: мы должны понимать прошлое нашей литературы со всеми её достижениями и противоречиями.

В. Перцов задумал книгу, по собственному признанию, «как ряд очерков», «заметок-размышлений», в которых стремился «осветить лишь некоторые грани творчества» Ю. Олеши. Он называет её «антимонографией». Правда, автор берёт это определение в кавычки, объясняя именно им своё право начать книгу «с конца» – главой о посмертном издании произведения Олеши «Ни дня без строчки», потом перейти к «Списку благодеяний», «Строгому юноше» (начало 1930-х годов), после них – к фельетонам в «Гудке», «Трём толстякам», «Зависти», затем к инсценировке «Идиота» (1950-е годы). Стремление каждого автора построить свою книгу оригинально, избежать трафарета понятно, но возникает вопрос: чем оправдано то или иное нарушение хронологии, последовательности и логики повествования?

В поле наблюдений В. Перцова попали все сколько-нибудь значительные произведения писателя. Исключение составили слабые произведения юношеских лет (и конца 1930-40-х годов), и… самые противоречивые (рассказ «Кое-что из секретных записок попутчика Занда», варианты незавершённых пьес «Смерть Занда», «Чёрный человек»). Есть ли в этом определённая заданность? Нам кажется, есть. В. Перцов стремился отобрать лишь то, что характеризует Олешу как мастера. Но, увлёкшись «выпрямлением кривизны», автор всё же не сумел избежать спрямления пути художника, судьба которого отмечена драматизмом.

«Литературное обозрение». 1977. № 6. Июнь. С. 72–73.

«Книга прощания»

Ю. Олеша. Книга прощания. М., Вагриус, 1999

«Слушайте, он украсил свою комнату той деревянной статуей, которая иногда подпирает бушприт!

Разумеется, это был только обломок статуи, только голова (будь она вся, эта деревянная дева, она легла бы сквозь всю комнату, может быть, сквозь весь дом и достала бы сада!) – но и того достаточно: на стену, где у других висят фотографии, этот человек плеснул морем!».

Так восторженно написал Юрий Олеша о старокрымском жилище писателя Александра Грина, который был ему близок и дорог. Эта замечательная миниатюра вошла в книгу «Ни дня без строчки», опубликованную в 1965 году, уже после смерти Олеши.

Случилось так, что в 1960-е годы я отдыхала в Планерском (Коктебеле) и специально поехала в город Старый Крым, чтобы увидеть дом-музей Грина.

Небольшой одноэтажный дом очаровал меня сиянием побеленных известью стен, какой-то девической чистотой и скромностью. В его скудной обстановке ощущался намеренный аскетизм, словно писатель не нуждался во внешних опорах, подстёгивающих воображение. Обходя немногочисленные комнаты гриновского дома, я всё искала тот обломок корабля на стене, но так и не нашла. На мой вопрос Нина Николаевна Грин, статная, и в старости красивая вдова писателя, которая в ту пору ещё жила в доме и исполняла обязанности смотрительницы музея и экскурсовода, лукаво улыбнулась: «А такого украшения в нашем доме никогда и не существовало. Однако я не выступала с опровержением, ведь Олеша написал так красиво!».

Объяснение олешевской фантазии я нашла в его письме к матери от 2 декабря 1955 года, в котором он писал: «В воспоминаниях не обязательно нужно быть точным – можно также и придумывать для большей выразительности, для так называемого обобщения».

Олеша здесь говорит о принципе создания не столько воспоминаний в точном и строгом смысле этого слова, сколько жанра литературных воспоминаний. Мудрая вдова А. Грина согласилась с «правдой вымысла» Олеши потому, что такой вымысел полностью отвечал сущности творчества выдумщика и фантазёра Грина, влюблённого в море.

Конечно, в книге «Ни дня без строчки» наряду с блестящими зрительными метафорами, наряду с выдумкой (в этом смысле совершенна хотя бы притча о Лавке метафор) есть немало точных автобиографических воспоминаний Олеши о детстве, гимназических годах, прочитанных книгах, встречах с известными писателями… Эти мемуарные строки диктовались острой – «до безумия» – жаждой чувственно восстановить, воскресить, зафиксировать мгновения жизни, которые предстают у Олеши со стереоскопической объемностью: «Я любил вырезать из картона доспехи… Я до галлюцинации запомнил один из моментов, когда я занят этой игрой. Сумерки в столовой – в той столовой на Греческой, выходящей в стену, в окно Орловых! – и я держу голубеющий в сумерках картон. Боже мой, вот сейчас я протяну руку, картон опять окажется в моей руке – и мгновение повторится!».

В книгу «Ни дня без строчки», несмотря на «оттепель», многие записи Олеши невозможно было включить, а то, что было включено главным составителем Виктором Шкловским, подвергалось сокращениям, тщательно фильтровалось цензурой.

Прошло 34 года с момента выхода «Ни дня без строчки». Кардинально изменилась эпоха. Россия узнала вкус демократических свобод. К столетию со дня рождения Юрия Карловича Олеши московское издательство «Вагриус» сделало читателям подарок – издало «Книгу прощания», которая являет собой вариант литературных дневников «Ни дня без строчки», значительно расширенный, а главное, иначе составленный исследователем Виолеттой Гудковой.

Шкловский располагал записи Олеши по тематическому принципу: «детство», «Москва», «Золотая полка»… Гудкова, дополняя прежний материал, выстраивает его таким образом, что проясняется социально-исторический контекст событий, обнажается исповедальный, сокровенный характер записей Олеши, многие из которых можно было бы назвать «секретными». Любопытно, что в «Книге прощания» приводится горькая запись, которая дословно повторяет фрагмент текста яростно раздраконенного пролетарской критикой рассказа «Кое-что из секретных записок попутчика Занда»: «Я не хочу быть писателем. Быть человеком искусства, художником – большое несчастье. Это проклятие <…> приводит к мысли о смерти, к страху смерти и желанию поскорей избавиться от этого страха, – т. е. к пуле в лоб». Не мог ли черновик рассказа случайно оказаться между страницами дневника? Или страница дневника впоследствии стала страницей рассказа? Этот отрывок, к сожалению, не прокомментирован составителем.

В новых для нас в «Книге прощания» отрывках 1930-х годов Олеша предстаёт рефлексирующим человеком, полным недобрых предчувствий, страхов, ожиданий: «Всегда есть опасение, что дневник может быть прочитан кем-либо. Ловчатся. Шифруют. Мало ли что, ведь и обыск может быть».

Властная тревога охватывает Олешу в пустом доме Мейерхольдов, хозяева которого уехали на гастроли. Через несколько лет Олеша записывает: «Хозяйку (Зинаиду Райх) закололи в этом доме. Так что до появления убийц я уже слышал их, почти видел – за несколько лет. Хозяина расстреляли, расстреляли – как он и предчувствовал».

Страшные признания, страшная запись. Нельзя не подивиться проницательности Олеши. «Литература кончилась в 1931 году. Я пристрастился к алкоголю», – записывает он в дневнике.

Новая композиция «Книги прощания» воссоздаёт психологический портрет автора, который, вопреки казённой идеологии сохраняет интерес к католической вере («Завтра, помолясь, испросив благословения, начну писать пьесу»), к святым церкви, которым честно кается в своих грехах (не положил плиту на могилу сестры Ванды, как просила мать; не поставил