Вор Мертвого города. Том 2 - Андрей Глухарёв

осыпался мелкими, как чешуя, осколками. Сломанные ребра прорвали жесткую черную шкуру и торчали наружу, белея в сумраке. Правая рука демона была оторвана по самое плечо и валялась в луже дымящейся слизи в пяти шагах от тела. И все же этот монстр выполнил свой долг. Он принял на себя основную, сокрушительную силу удара бога, став гигантской подушкой, смягчившей удар. Демон еще жил. Из его разорванной пасти вырывались редкие, булькающие кровью хрипы, а уцелевшие пальцы слабо скребли по камню, но было ясно: эта тварь уже никогда не поднимется.

А в его изломанных, покрытых кровью объятиях лежал Призыватель.

Спеленутый лапами чудовища, как младенец в колыбели, чернокнижник казался нелепо хрупким. Его капюшон слетел. Я сделал осторожный шаг ближе, вглядываясь в лицо старика. Правая половина — голая, сухая желтая кость, на которой уже нечему было кровоточить. Левая, живая часть лица была искажена жуткой, асимметричной гримасой. Тонкие губы приоткрыты, обнажая серые зубы. Грудь под грязным, изодранным плащом не вздымалась. Ни единого признака дыхания.

Жив или мертв? Я задал себе этот вопрос лишь на долю секунды, а затем безжалостно отбросил его. Мне было плевать.

Потому что на этой наполовину истлевшей голове, чуть съехав набок, сиял он. Венец Бессмертия.

Тонкий обруч из безупречного белого золота, не потускневшего от времени. Единственная матовая жемчужина размером с перепелиное яйцо тускло мерцала во мраке, отражая свет гномьего фонаря Харгрима. Вещь, не обладающая ни шипами, ни устрашающими рунами, но от одного взгляда на которую по коже ползли ледяные мурашки.

Внутри меня вспыхнул тот самый, ни с чем не сравнимый воровской азарт. Дрожь в пальцах, когда сейф с миллионной казной щелкает и дверца приоткрывается. Вот он. Прямо передо мной. На расстоянии вытянутой руки. Но этот азарт мгновенно смешался с горьким, тяжелым, почти детским страхом. Я смотрел на этот кусок металла и понимал, чем за него заплачено. Изорванные в клочья гвардейцы Валериана. Лорис, разорванный демоном на границе. Весь этот проклятый, гниющий город, обреченный на вечную агонию. Цена была слишком высокой, непомерно раздутой, чтобы теперь просто подойти и забрать его с головы мертвеца, как дешевую брошку с прилавка.

Я сделал глубокий вдох, отгоняя лишние мысли. Моя рука в изрезанной перчатке уже потянулась вперед, пальцы раскрылись, готовясь сомкнуться на белом золоте.

И в этот момент меня толкнули.

Грубо. Жестко. Плечом в плечо.

Удар был такой силы, что я покачнулся, едва не потеряв равновесие, и инстинктивно отступил на полшага, рука метнулась к кинжалу. Я резко повернул голову.

Это был Молчун.

Но это был не тот Молчун, которого я знал. Привычная бесстрастная точность, экономная грация машины для убийств исчезла. Его движения были рваными, лихорадочными, почти дергаными. Капюшон слетел с его головы, открывая бледное, заострившееся лицо. И его глаза… Я наткнулся на этот взгляд в тусклом свете, и у меня внутри все сжалось в холодный, неприятный узел. В этих выцветших, всегда ледяных глазах больше не было пустоты. Там полыхал голод. Чистая, неприкрытая, сводящая с ума алчность. Это не был холодный расчет наемника, оценивающего добычу. Это была жажда изголодавшегося пса, увидевшего кость с куском свежего мяса.

«Какого дьявола… — лихорадочно пронеслась в голове мысль. — За все эти дни он ни разу не посмотрел ни на золотые чаши, ни на трактаты с высшей магией. Он игнорировал всё. А тут…»

Прежде чем я успел открыть рот или поднять арбалет, затянутые в черную кожу пальцы Молчуна рванулись вперед и жадно, до хруста суставов, сомкнулись на белом золоте Венца.

Время словно споткнулось и замедлило ход.

В ту самую секунду, когда кожа Молчуна коснулась регалии, наполовину истлевшие веки Призывателя дрогнули. Медленно, с мягким шелестом, они раскрылись. Живой глаз — мутный, налитый кровью — сфокусировался на наемнике. Треснувшие, бескровные губы чернокнижника приоткрылись, и с них сорвался шепот. Едва слышный, но режущий по нервам, как ржавый гвоздь по стеклу. Это был тот скрежещущий, противоестественный язык, на котором он совсем недавно выкрикивал свой вызов богу.

И рука Молчуна исчезла.

Ее не отрубило. Не оторвало с брызгами крови и хрустом костей. Она просто перестала существовать. В том месте, где секунду назад была кисть в черной перчатке, сжимающая Венец, образовалась абсолютная пустота. Будто кто-то взял влажную тряпку и просто стер кусок реальности, не оставив ни следа.

Я отшатнулся назад, споткнувшись о кусок разбитой колонны. Вскинул арбалет, вжав приклад в плечо, палец лег на спусковую скобу. Мой взгляд судорожно метался между ожившим мертвецом и Молчуном.

Я вгляделся в культю наемника. Крови не было. Обрубленных вен, торчащих костей, розового мяса — тоже. Из ровного, словно срезанного невидимым клинком обрубка предплечья медленно, густыми комьями вываливалась серая, зернистая масса. Она была похожа на слежавшийся мокрый прах или золу. И в этой падающей на пол трухе едва заметно пульсировали тончайшие нити тусклого серебристого света. Очень похожие на те нити, из которых был соткан призрак Архитектора Эль-Карнаха в его усыпальнице.

Молчун не закричал. Он не упал на колени, не схватился за обрубок. Он медленно поднял свою руку без кисти на уровень глаз. Лихорадочный блеск алчности в его взгляде погас, мгновенно сменившись привычным ледяным спокойствием. Он изучал сыплющийся из его руки пепел с холодным, почти академическим любопытством. Так мастер рассматривает сломавшуюся в замке отмычку, пытаясь понять, почему металл не выдержал напряжения.

— Гомункул… — раздался хриплый, надтреснутый голос.

Призыватель.

Старик заворочался. Опираясь здоровой рукой о разбитую морду умирающего демона, он с невероятным, мучительным усилием начал подниматься на ноги. Кости в его теле хрустели, левая нога подворачивалась, но он встал. Медленно, исполненный того жуткого достоинства, которое бывает только у людей, находящихся за гранью отчаяния.

Чернокнижник посмотрел на Молчуна сверху вниз. В его живом глазу плескалось бездонное, ядовитое презрение. Презрение мастера, разглядывающего дешевую подделку.

— Он посылает кукол сторожить марионеток, — прошипел Призыватель, выплевывая слова вместе с каплями черной крови. — И искренне удивляется, почему его игрушки ломаются раньше срока.

Он криво усмехнулся, обнажив серые десны на живой половине лица.

— Ты даже не понимаешь, из чего ты сделан, грязь, — яд в его голосе обжигал. — Жалкий выкидыш. Слепленный из праха забытых веков и чужих воспоминаний. Ты думал, что сможешь коснуться Венца? Сосуда, который пьет настоящие души? В тебе нет души. Только пыль и чужая воля.

Я стоял, замерев, переводя прицел арбалета с чернокнижника на сыплющегося пеплом Молчуна. В моей голове складывался пазл, от которого становилось тошно. Идеальные движения. Отсутствие страха и усталости. Знание древних языков. Он не был человеком. Наниматель действительно приставил к нам голема, слепленного из мертвечины, чтобы тот довел нас до цели.

Не успел я