Мудрый Энгельберт - Яромир Йон

«Но что же дальше?» — спросил он сам себя, садясь за налоговые инструкции. «Что дальше? Все придумки мама́ с Вики насчет Праги, Венеции, Брандиса, книжек, сочинительства — сущая чепуха. Самое время осмотреться вокруг…»

Вики приходила в себя около месяца — лежала в постели, сидела на кухне, в спальне, в кресле папа́. И вот впервые вышла с Бобиком в сад.

После трех скучных недель ее навестили учитель Жалоудек и младший лесничий Энгельберт.

Бобик подбегал, обнюхивал заросли. Сейчас опять поймает камешек.

— Знаю, знаю! Один раз бросить камешек — мало, чтобы тебя расшевелить!

Сегодня Вики тяжело нагибаться. Она чувствует себя неважно. То ее бросает в жар, то в холод.

Щенок несет камешек прямо к кустам пионов.

Он выпускает его из пасти и лает. Вики проходит мимо и даже не оглядывается. Бобик смотрит на влажный голыш, царапает землю лапкой и снова лает. И опять — никакого результата.

Никто чудотворным касанием не одушевит камешек. Никто не вдохнет в него жизнь, движение. Никто не соединит предприимчивую собачью душу с мертвой, пассивной материей, не зажжет в этой душе жажду борьбы, страсть погони и предвкушение победы!

Бобик пытается сам оживить камешек. Он подталкивает его носом, заставляет бегать. Но тот ни с места. Бобик хватает его зубами, роняет обратно на землю. Камешек падает как неживой и лежит с самым глупым видом.

Никто не воскресит его, кроме волшебницы хозяйки.

Пес презрительно чихает.

Лежащая на песке вещь теряет цену. Чары жизни улетучились. Бобик делает два прыжка вслед за хозяйкой и оглядывается на камешек. Тот по-прежнему недвижим; солнце сушит его, устраняя запахи жизни и влажные пятна, оставленные собачьим языком.

Плоский, из отвердевшего за миллионы лет кремня, отшлифованный бурными разливами Залажанского ручья, голыш снова оказался в ряду бесчисленного множества себе подобных.

Лишь на минуту ожив, став подвижным, значимым, став индивидуальностью, посмев надеяться на будущее — он снова утратил способность двигаться, чувствовать, ощущать время.

Вики осторожно опустилась на провисшее плетеное сиденье и устало закрыла глаза.

Раздосадованный Бобик улегся на теплый песок.

…И Луиджи преследовал ту же цель. Он гнался за своим камешком с тем же азартом, что резвый, крепкий щенок. Он был счастлив, найдя камешек, полный жизни и энергии. Прижимал его к груди, носился, как со святыней. Нежно заботился о нем, пока тот был в его глазах редкой находкой, пока мог в любую минуту укатиться и исчезнуть. Но вот он убедился, что добыча никуда не денется, что она полностью ему принадлежит. И охладел к ней. Выронил. Вики затерялась среди миллионов голышей женского рода — из одинакового материала, сходных по строению тела и души. Жизнь, очевидно, подбросила ему новый, более красивый и резвый камешек. У него был богатый выбор — нет надобности ходить и искать. Господи! Ведь есть камешки противоположного свойства — грубые, вульгарные, вывалявшиеся в грязи, с острыми гранями. Неплохо для разнообразия! Есть гладкие, угодливые, разрисованные зеленоватыми порочными прожилками, а есть еще уютно-домашние, благопристойные, с обтекаемыми формами, приятные на взгляд и на ощупь.

Вики полулежит — безмолвная, безжизненная, недвижная, безымянная.

Она прыгнула в воду, как та дева из легенды.

Когда же выползла оттуда на четвереньках, ее бесцеремонно швырнули в толпу надломленных, опустошенных созданий, проклинающих свою кровоточившую женскую природу.

По руке ее полз радужный лучик.

По кончику домашних туфель семенил муравей.

Кто-то открыл калитку, и, шурша песком, зашагал по садовой дорожке.

— Это вы, лесничок? — улыбнулась она, слабо кивнув головой. — Садитесь поближе!

— Вам уже лучше?

— Не стоит об этом говорить!

Он кашлянул и смущенно замолчал.

В тот день Ченек был сам не свой. Он пришел сюда прямо из замка. Его повысили в должности — досрочно. Некое влиятельное лицо содействовало тому, что администрация, в обход пятерых, дольше работающих здесь и более опытных служащих, назначила его лесничим гержманицкого участка. Кто же это? Почему оказывает ему протекцию? Ченек отнюдь не обрадовался. Он не хочет перебегать дорогу своим коллегам. Не примет должности.

Управляющий был очень любезен. Пояснил — звонили из Дюрренбурга, это пожелание ее милости графини. Так что место он просто обязан принять! Учитывается его труд по упорядочению регистратуры, архива и библиотеки. «Ах, ну какие там заслуги, — возражал Ченек. — Ведь граф достаточно щедро наградил меня, подарив ценную гравюру с изображением Эос, гончей его высочества принца Альберта!»

— А вы сегодня выглядите свежее, барышня! — сказал он, стряхивая с себя неловкость, вызванную неожиданным назначением.

— Все у меня болит, лесничок.

— Славный сегодня день! — сказал Ченек, снимая свою охотничью шляпу.

Вики, прищурив глаза, засмотрелась на его четкий, словно вырезанный из слоновой кости, профиль.

— А вы, кажется, сейчас из Тврдиц?

— Я был по служебным делам в замке и по пути зашел к Одегналовым.

— Зачем же вы ко мне-то явились, лесничок? У вас что, служебные дела на заводе?

Он улыбнулся и ничего не ответил. Щелкнул пальцами, подзывая Бобика.

После долгих дней душевного упадка она почувствовала, как у нее расправляются сломанные крылья.

— Почему же вы меня, болящую, не развлекаете? Говорите что-нибудь!

Ченек пошевелился на своем низком стульчике. Он не умел вести светскую беседу, не умел себя к этому принудить. Посмотрел ей в глаза, как исповедник, разгребающий нагромождения зла.

Она противилась исходящей от него силе, отчего ее собственные силы, уверенность в себе росли буквально с секунды на секунду.

— Но ведь и вас однажды распнут на кресте наравне с самыми скверными людьми. Так что утешайтесь, лесничок!

Он не понял смысла этих слов.

— Ну почему вы молчите? Вам кажется, что вполне достаточно молчать и смотреть на меня! Для вас это развлечение. Но не для меня. Разве я какой-то предмет, выставленный на витрине? А мне на что смотреть? На вас?

— Простите…

— Ну, если вы не обиделись, подайте мне руку. Какой от вас прок, раз вы не говорите ничего приятного? Будьте мне хоть чем-нибудь полезны, помогите охладиться — у меня температура.

Он вытянул правую руку и положил ее ладонью вверх на подлокотник плетеного кресла, как если бы просил что-то подарить.

Вики вложила в нее свою горячую руку.

— Вы что-нибудь чувствуете, лесничок? — спросила она тихим, усталым голосом, опустив в полудреме голову.

Он смотрел на черные, уложенные венком волосы девушки и соображал, что бы ей такое хорошее сказать… «Куда же это годится, так долго думать, подбирать слова и составлять фразы, когда надо просто чем-то утешить больную девушку!» — досадовал он на себя за ненаходчивость.

— Итак, что вы чувствуете, лесничок? — тихо повторила Вики.

— Ничего.

— И я ничего, — поспешно прибавила она.

Теплый ветер пробежал по перестоявшей траве; кусты часто-часто