Холодные ночи детства - Тезер Озлю

по склонам острова, покрытым зеленым кустарником. Сижу перед старым монастырем. Одна из монахинь нашей школы – давно пора умирать – семенит в мою сторону. Очень постарела. Годы и ученицы давно перемешались у нее в голове. Узнать меня не может, в голове совсем всё спуталось.

– Божьего благословения, сестра Эжин, – обращаюсь к ней я.

– Божьего благословения! Ты из нашей школы? – спрашивает она.

– Давно закончила, – отвечаю я.

– Всё так сложно стало. Так не должно быть. Теперь тех, кто говорит правду, зовут коммунистами.

В школьные годы услышать такое из уст монахини было невозможно. Значит, теперь и в монастыре говорят о коммунизме.

– Храни тебя Бог! – благословляет она.

– С Богом, сестра! – отвечаю ей я.

Она спускается по зеленым холмам Бургазады к монастырю Святого Георгия[20].

Тем летним днем, провожая Гюнка на вокзале Сиркеджи, я еще не знала о том, как трудно познать человека и мужчин. Чтобы познать мужчин, нужно узнать многих мужчин. Я еще не знала о том, что счастье начинается тогда, когда ты доволен собой.

Очередная новая осень. В автобусе совершенно не спала. Очень устала. Но не сплю. Едем по Центральной Анатолии. Вдруг ночная тьма начинается таять. Густые серые сумерки окутывают всё вокруг. Из-за гор в степи разливается алая заря. В тот миг думаю о том, как я люблю степь. Вспоминаю червей, которых доставали из мокрой земли в детстве. Вспоминаю крокусы, пробившиеся сквозь снег, – синие, желтые, лиловые. Вспоминаю друзей из провинции, которых больше никогда не увижу. Вспоминаю красоту мокрой земли. Вспоминаю свое тело, замиравшее, когда я лежала рядом с ним. Дрожу. Вспоминаю красоту конечной влаги человека. Бесчисленные соития обучили меня этой степи, этим сухим полям, этому алеющему солнцу, этой любви к людям. Эта любовь не сосредотачивается на одном человеке. Она разливается через червей под землей, через самолеты, что взмывают ввысь и оставляют за собой дороги из облаков.

Бесконечный город. Я шагаю уже много километров подряд и не вижу ни конца ни края. Бесконечный город должен где-то кончаться: за озерами, за рощами. Вижу это окончание. Здесь живут днем и ночью. По ночам небо серое, утро приходит, не дав стемнеть. Город совершенно плоский, без холмов. С верхних этажей самых высоких зданий видны лишь крыши. Город делит стена, что идет с востока на запад вдоль канала. В старых домах на узких улочках на западной стороне живут турки. Так город объединяет в себе и Восток, и Запад, и третий мир. На западной стороне демонстрируются все свободы Запада: они сильно преувеличены, вырваны из немецкой традиции. Женщины разгуливают с обнаженной грудью, ходят старики с размалеванными, словно маска, лицами, немецкие алкоголики орут у вокзала:

– Дерьмо! Какое дерьмище!

Бары, таверны, кафе, которые никогда не закрываются; магазины, набитые товарами со всего света; людные бульвары, города, населенные людьми всех стран, живут в атмосфере свободы, терпимости, невиданных в обычных немецких городах. Турецкие кварталы с мясными и овощными лавками, кафе; с деревенскими семьями, жизнь которых видна через открытые окна; с анатолийскими женщинами в шароварах и платках, оторванными от анатолийских глинобитных домов, переселенными в гетто за бетонными дворами, раскинувшимися на широкие асфальтовые бульвары вместо земляных троп, – с сотнями тысяч обреченных терять свою суть под давлением и страхом. Три шага – и наступает Восток. На бульварах, ширина которых напоминает площади, редеют машины. Магазины потребления и вечно спешащая толпа уступают место устало шагающим редким прохожим. Здесь дни длиннее, спокойнее, дают возможность наполнить жизнь.

Мы живем в западной части города, на зеленой улочке, в доме, утопающем в зелени. Дом из красного кирпича, второй этаж с каменным балконом, третий – с остроконечной крышей. Входим через высокие, тяжелые железные ворота. Высокие потолки, широкие деревянные лестницы, огромные комнаты. Комнаты так велики, что даже немаленькие окна не спасают от полумрака. Атмосфера в этом доме странная. Возможно, ее создают узкие деревянные шкафы, идеально выстроенные от потолка до пола, с книгами по всей мировой литературе. А может, эта атмосфера – из-за портрета Буэнавентуры Дуррути размером во всю стену, из-за его живых глаз? Или от того, что хозяин – великий поэт? Стоит теплая погода конца лета. Воздух ласкает тело и мысли. Слушаю аргентинское танго. Выхожу на балкон. В этом квартале улицы тихи и безлюдны. Хочется писать. Но я всегда предпочитаю повседневные дела и обязанности. Выйти на улицы, любоваться ими без конца, открывать новые углы, разглядывать чужих людей, жадно впитывать глазами в сердце. Много ли людей, способных в короткие мгновения постичь события, суть человеческого бытия, время и чувства в их безграничной глубине? Не знаю. Миг полон событий, что превосходят время, горы, деревья с толстыми стволами и раскидистыми ветвями, сине-зеленое Средиземное море, океаны за ним, звездное небо, сливающееся с океанами на горизонте, и солнце, поднимающееся из-за гор.

Дом одного известного немецкого писателя. Стоит посреди улочки с деревьями. Как только войдешь в тяжелые ворота, нужно по нескольким ступеням спуститься на первый этаж. Другие лестницы с толстыми деревянными перилами ведут на второй и третий этажи. В большом зале – тысячи книг. На полу свалены большие подушки. Напротив – кожаный диван на троих. Перед ним овальный журнальный столик. По краям – два кожаных кресла. В углу – круглая плетеная консоль с телефоном. Рядом – старое кресло с облезлой обивкой. Монстера с засохшими листьями. Напротив дивана – от угла до угла на стене фотография Дуррути в сине-серых тонах, у него глаза с живым, непокорным взглядом. Зал ведет в другую комнату. Та выходит в тихий, совершенно заросший сад. Здесь тоже полно книг.

Моя кровать у окна. Часто просыпаюсь. Я смотрю на небо, которое не темнеет даже глубокой ночью, на тень дерева, чернеющую передо мной. Мне не спится в этой ночи, ставшей продолжением попойки. После полуночи приходит брат писателя с двумя девушками. Тотчас встаю. Я рада людям, с которыми можно поговорить. В этих больших европейских городах невозможно, чтобы в дверь постучали и пришел друг. Все привыкли после повседневных хлопот, работы, кафе и ресторанов погружаться в глубокое одиночество.

– Я очень хотела прийти вечером на чтения. Но напилась, вернее много выпила, друг отнес меня в постель, снял ботинки и ушел. Я знала, что он придет. Ждала его между сном, явью и хмелем.

Садимся на диван. Открываем белое вино.

– Как ты выдерживаешь одиночество здесь? Тебя не пугает размер этого дома, его тишина? Каждый его угол далек от жизни. Я бы испугалась. Останусь тут на две ночи, потому что ты здесь.

Неужели мне действительно страшно? В этом доме и правда пахнет нежилым. Перед домом поздно ночью вижу немецких шизофреников. Улочка с деревьями, пустая. Мужчины с женственными лицами – шизофреники. Дом большой. Дом одинокий. Дом старый.

Девушки, которые