Холодные ночи детства - Тезер Озлю

Позади к моему корпусу ведет пологий, выложенный асфальтом спуск. В самом начале этого спуска стоит серое каменное здание, где живут одинокие, безродные старухи-католички. Перед зданием – маленький сад, окруженный изгородью. Из узких окон наружу глядят бледные седовласые старицы, которым будто по две тысячи лет. Они не знают, куда смотрят и чтó видят, прислонившись к высокой этажерке, на которой стоит пестрая фарфоровая ваза с летящими крылатыми ангелами. Вспоминают ли они счастливые дни, когда фотографировались со своими женихами; вспоминают ли единственного мужчину своей жизни – мужа, прогулки с ним по паркам, когда муж шел, опираясь на трость; вспоминают ли дни, когда они кричали, но всё равно не слышали друг друга; или, может быть, они вспоминают романтический круиз в средиземноморские порты? Я принимаю лекарство. Меня усыпляют. Друзья приходят в гости. Кто-то приносит цветы, кто-то – фрукты. Затем они возвращаются к городской жизни. Я – к бесконечному одиночеству больницы. Ночь наступает в больнице рано. И никогда не кончается. Утро не наступает. В зимние дни вечер опускается на коридоры больницы сразу после обеда. Едим безвкусную еду. Овощи, мясо и фрукты – один вкус. Точнее, его отсутствие. Свет ламп мертвый, как свечи. Но он не расслабляет, в отличие от свечей. Пытаюсь глубоко заснуть. Не выходит. Долго жду, пока сон придет и заставит меня забыться. Словно падение в утробу матери. От лекарств? Затем попадаю в прерывистый, тревожный сон, как в утробе. Каждую ночь открывается дверь. И вот страх снова передо мной. Лишает меня сна, в который я с трудом попала.

– Не подходи, мне страшно, я боюсь!

Девушка из комнаты в конце коридора, умственно отсталая, вся заросшая волосами, ставшая чем-то между человеком и зверем, не говорит, не слышит и странно хрипит. Она снова и снова приходит ко мне в постель. Прижимается ко мне. Она делает так каждую ночь. Полюбила меня.

Пять лет боли и страданий, что я пережила, наблюдаю в двухчасовом фильме. Я, как и многие, пыталась показать больным путь побега из больницы, убеждала их, что этот период в их жизни не навсегда. Кто из них спасся? Не знаю. А я сейчас свободна. Здесь я слово «свобода» употребляю лишь в значении отсутствия стен, замков. Я столкнулась со смертью лицом к лицу, но – вот! – сейчас свободна. Выхожу из кино в большом европейском городе. Нас с Сюм встречает нежный, прекрасный, теплый сентябрьский вечер. Бульвары залиты огнями. По сравнению с дневным временем – пустынно.

– Ты хоть немного понимаешь, как довелось помучаться твоей сестре? Видишь же. Больные исцеляются только в повседневной жизни, среди близких, среди людей, чье поведение не является больным. Потому что психическая болезнь заразна. Не через микробы, а через глубокое восприятие чужого отчаяния. Если есть силы – спасайся. Ни лекарства, ни шок тебе не помогут. Связь между болезнью и здоровьем так слаба, что заболеть можно, только оказавшись рядом с бледным тридцатилетним шизофреником, почувствовав его слабость, его отсутствие аппетита, увидев его гнилые зубы и потерянное время, вдохнув запах шизофрении.

– Но ты была больна, приходилось за тобой следить, правильно было держать тебя под замком, – отвечает Сюм.

Я не сумею объяснить. Что я могу поделать, если эти люди одинаково безразличными глазами смотрят фильм «Пролетая над гнездом кукушки» и фильм про Наполеона; смотрят на белый пассажирский лайнер в порту и на новые осенние наряды в витринах? Думаю, что снова не усну. Это странным образом заставит меня расчувствоваться. Ложусь в удобную постель.

Бывают темные, длинные ночи. Лежу с закрытыми глазами. Несколько часов тьма только моя. Иногда доносится шум бури. Иногда крупные капли дождя стучат по цинковым жалюзи. Возбуждение дождя, его влага проникают в меня. Часто лают уличные псы. Лай создает ощущение, что я лежу где-то в деревенском доме или в доме среди леса. Хочу, чтобы лай не кончался никогда. Утром хочется выйти в сад, в поле. В эти часы я много пишу. Долго-долго. Всегда в такое время записываю серьезные мысли. Хочется встать. Если встану, то увижу лунную дорожку на море. И темные тени деревьев. Дома́ темнее ночи. В некоторых комнатах горит свет. Проснувшись, теряю написанное. Летом, особенно в июле или августе, жаркое солнце греет воздух, улицы, дом, кресла, доски, а город окутывает ослепительный блеск. Яростно блестящее солнце давит и рождает странную, беспричинную безысходность. Лето длиной в несколько дней. А зимой серые облака спускаются на город. Облака, полные дождя. День начался и уже немного прошел…

После полудня. Снова лежу ничком на железной кровати в больнице. Он приходит. Гладит мое лицо.

– У тебя руки пахнут сигаретами. Не подходи ко мне. Я бросила курить. Не выношу запаха.

Голова, как всегда, чуть наклонена. Пытается улыбнуться. Принес оранжевые цветы с зелеными листьями. Люблю такие больше всего. Но названия их не знаю. Он в черном пальто. Черты лица, как всегда, резкие. Руки, губы слегка дрожат.

Теплый летний день. Знакомлю его с мамой в кафе «Диван». Сначала жмет руку маме. Затем мне. Ладошки потные. «Как выходить замуж за человека с такими потными ладошками?» – спрашиваю я себя. В душе – странная неловкость, странное нежелание. Я чувствую, что вот-вот сбегу. Люблю мужчин с женственными лицами, безбородых, «милых мальчиков». Этот совсем не женственный. Молод. Но лицо в глубоких морщинах. Словно и в детстве было морщинистым. Молод. Но словно многое пережил и больше его ничем не удивить. Живет как придется. Скучает. А скучающих мужчин я не люблю.

В Париж въезжаем на грузовике через Порт-де-Лила. Облачное апрельское утро. Дождь прекрасно смочил окраины. Вылезаем из грузовика, звоним в дверь маленького отеля. Из переговорного устройства у двери звучит женский голос. Потом мы в маленькой комнате. Хочу открыть окно, посмотреть на город. Вижу здания и людей, которые спешат на работу. Поспав несколько часов, идем в знаменитое кафе у вокзала Монпарнас. Дождь кончился. Улицы мокрые, но блестят под весенним солнцем. Столики на тротуарах, прохожие – всё полно невероятного оживления. Той же ночью трахаюсь с ним в отеле. В последующие ночи – у него на мансарде. На стене висит черно-красная картина Мюбина[23]. В комнате бо́льшую часть места занимает кровать. Шагу ступить негде. На столе стоит маленький проигрыватель. Без конца звучат французские песни. Ночью после любви слушаем сонаты Баха для виолончели. Грустная музыка. Хочу поскорее уйти от него и пережить более чистую детскую любовь.

Когда встречаемся снова, я беременна от другого. В день аборта приносит мне красные гвозди́ки.

Держит за руку до утра. Значит, я – большая любовь для него. Нужна ли мне такая любовь? Нет. Мне нужен лишь мужчина.