Холодные ночи детства - Тезер Озлю

Длинная прогулка по песчаному пляжу, который тянется до Соргуна[28], – единственный кусочек реальности, который я помню. В деревне на площади ничего не запомнила. Радио без конца передает об арестах в Стамбуле, перечисляет тех, кто в розыске. Во всех новостях – жесткий террор. Возвращаемся в Стамбул с братом. Май в Стамбуле такой же жаркий, как июль. Брата сразу арестовывают. Но события кажутся не такими страшными, как выглядят издалека. Террор умеет прятаться в повседневности.

Мне делают два укола длительного действия. Такой укол погружает в сон примерно на две недели или чуть больше. Становится трудно говорить, ходить, жить. Язык неожиданно сводит сильная судорога. В этот момент обязательно нужен препарат-антагонист. Иначе судорога не пройдет.

Противный момент.

Вскоре снова приезжаю в деревню. Песчаный пляж под солнцем – сплошное золото. Кажется, во второй приезд в Соргун я гуляю. Снова беспокоюсь за жизнь близких в Стамбуле. В деревне тоже идут обыски. Стою у скал, сливающихся со Средиземным морем. Подходят два иностранца, по виду – из Европы:

– Если твоя жизнь в опасности, если хочешь на греческий остров, есть моторка, можем отвезти.

– Никакой опасности нет, – отвечаю я.

После полудня сидим с Сюм в соседней бухте.

– Утром переспала с парнем, с которым гуляла по Соргуну, – сообщаю я.

– Ты сумасшедшая, – отвечает Сюм.

– Оставьте меня в покое, хочу гулять свободно, делать что хочу.

– Нет, ты болеешь. Тебе нужно в Стамбул.

Убегаю по пляжу.

– Сумасшедшая! Ловите ее! – кричит Сюм мне вслед. В этот миг я снова схожу с ума.

Ночь. Сидим в деревенском доме при свечах. Держу за руку какого-то мужчину. Если не буду держать, то буду чувствовать себя в пустоте. Мозг снова вот-вот взорвется пустотой. У меня новый муж – жесткий, решительный, его характер я еще толком не поняла. Врывается в деревенскую комнату, как ураган. В этот момент я окончательно схожу с ума. Стоит мне вести себя хоть немного по-своему, как меня запирают за решетку. Я вышла за него, чтобы он не отдавал меня врачам и клиникам. Единственная моя просьба до свадьбы. Если заболею – остаться дома, с любимыми пластинками, книгами, вещами и чаем. На рассвете садимся в машину мухтара[29], чтобы попасть на самолет из Антальи. Я еще не набралась сил терпеть больницы. Не хочу ехать.

– Можно я буду лечиться в местной больнице? – упираюсь я.

Мухтар отвечает:

– У меня при себе оружие.

Мы у дверей больницы в Анталье. Неужели это настоящая больница?

– Здесь я и хочу лечиться! – С этими словами я сажусь на землю.

Идем к психиатру в Анталье. Его жена сидит на диване, читает газету.

– Что с ней?

– Больна.

– А я что сделаю?

– Выпишите галоперидол.

Выписывает. Платим за прием, уходим. Садимся на самолет в 7:30 утра. Неужели мы пережили все эти события перед таким ранним рейсом? Как мы их пережили? Как успели их прожить? Всё это лучше знают сознательные люди, которые меня окружают. Сидим с мужем в хвосте самолета. Вдруг я слышу объявление:

– Наш самолет пролетает над Израилем, желающие могут прыгать!

Все пассажиры в ответ:

– Ха-ха-ха-ха!

Конечно, никто не прыгает.

Когда мы прилетаем в Стамбул, то в утренней толпе на площади Эминеню я с ужасом вижу своего врача.

Дома глотаю лекарства, проваливаюсь в крепкий сон. Выныриваю из сна, давшегося мне с огромным трудом, из-за голоса друга. Проснуться – значит сойти с ума. Мне нельзя просыпаться. Нужно спать долго, глубоко. Это моя потребность. Кричу на друга. Потому что теперь всё кончено.

Затем оказываюсь в коме от электрошока. Очутиться в коме от шока – странное, необыкновенное состояние. Пережить такой ужас один раз – больше чем умереть. У шока нет середины. Есть начало и конец. И нет середины. (Вспоминая сеансы электрошока, точно могу это сказать.) Нет середины пути для человека, для больного. Но я прошла эту середину, и именно там находится смерть. И вот я снова в середине шока. Во время шока я могу думать и могу ощущать:

«…всё зашло так далеко, что мне делают шок

/ может быть, методом шока меня пытаются заставить говорить

/ врач, наверное, пришел домой

/ и шокер у него в руках – странное устройство

/ как деревянный ящик маляра

/ может, не настроил толком ток

/ а может, это электричество

от городских проводов

/ то выше, то ниже

/ и убивает

/ и вот меня сейчас отвезли домой

в шоковой коме

/ неужели хотят заставить говорить

/ неужели муж хочет узнать, изменяла я ему или нет

/ изменяла – что с того, не изменяла – что с того

/ неужели заставляют говорить

/ неужели я говорю

/ они не должны были так

со мной обходиться

/ у меня секретов нет

/ всегда хорошо относилась ко всем, даже когда уже заболела

/ ни на кого не кричала

/ никого не била

/ все свои страдания переживала сама

/ умру – и что с того

/ если я умру – что с того

/ но шок уж слишком сильный

в этот раз

/ я чувствую вибрацию тока

в металлических пломбах

в своих зубах

/ это невыносимо

/ я знаю таких, кто умер во время шока

/ это всё мне рассказывали

/ это я слышала на лекциях в больницах

/ когда училась

/ неужели это Сюм у моего

изголовья

/ не может быть

/ мама брат муж

/ чувствую, они тоже в шоке

стоят у моего изголовья

/ я хорошо знаю врача

/ скоро закрою глаза и умру

/ им больше некого будет лечить

/ чего они хотят

/ кажется, моя жизнь закончится из-за тока

/ я не злюсь

/ мне хотят добра

/ неужели это нормально

/ жить думая или думать живя

/ может быть естественно…»

– Умираю, продолжайте революционную борьбу без меня, – говорю я.

(Ни до 12 марта[30], ни в этот день, ни после я не занималась никакой революционной борьбой. Все мои мысли и поступки – лишь попытки разорвать скучные границы мелкобуржуазной свободы.)

Но тогда, в шоковой коме, в те дни, когда велась такая борьба, я желала ее продолжения, успеха, терпела смертоносную силу тока в голове вовсе не для того, чтобы облегчить свою смерть. Это было естественное желание борьбы. Выросшее вместе со мной, развившееся во мне, составившее суть моего бытия: и я желала успеха революционной борьбе. Когда оказываешься нос к носу со смертью, желания появляются сами. Самая суть мыслей.

– Ну-ка вставай! Для чего мы лечили тебя в больнице? – кричит врач.

«…страх больницы

/ страх врача

/ страх запаха шизофрении

/ страх толстой медсестры

/ помню, что на лекциях