Холодные ночи детства - Тезер Озлю

чистая. Белая пена бьется о песок. Получаются пузыри. Затем – ямки во влажном песке… До новой волны. В мыслях у меня ясность. Хочу объять необъятную жизнь. Иногда дождь льет ручьем. Непривычная мне интенсивность средиземноморских дождей. Сижу в закусочной, читаю книгу. Некоторые книги переносят в миры куда эффектнее и масштабнее реальности. К вечеру дождь стихает. Иду в деревню. Пью вино в рыбных ресторанчиках. В деревне еще никого нет. Никто не приехал на каникулы. В кофейне жители смотрят телевизор, пьют чай с шалфеем.

После мне снова хочется полюбить. У него глаза синее моря. Превращаю любовь в страсть. В этой любви скрыты все мои любови, вся моя способность любить. Сейчас я как бы проживаю свои будущие любови. И прошлые.

Теперь сижу на верхней ступени античного театра и, пока бухты спокойны, жду, какие краски солнце подарит горам. Провожая маленькую машину, увозящую его по пустой дороге среди полей и храмов, испытываю странное чувство: словно провожаю будущую любовь, словно провожаю саму жизнь.

Жизнь полна абсолютных страстей. С любовью к жизни растет и привычка к смерти. Приобретает красоту. Насколько легко я провожаю любовь, так легко, так красиво нужно провожать и жизнь. Я должна отпускать любовь с наслаждением. Как мягкость бриза, как силу средиземноморского дождя.

Через несколько часов я поеду в город. Перевалю через Тавры. Целый день я буду ехать по прямой асфальтовой дороге многие километры. От города к городу мимо вспаханных полей, мимо полей с цветущими маками. Мой дом окажется неизменившимся и пыльным. Раньше летними вечерами мы встречались с друзьями в «Кафе Бульвар». Это лето будет таким же, как раньше? Те вечера – это вечера долгих летних дней, проведенных в одиночестве, когда ждешь чего-то, зная заранее, что ничего необыкновенного не случится.

В кафе друзья ждут друг друга. Люблю их. Все чувствуют страдания страны, все борются за перемены в системе. Странное чувство единства объединяет всех нас против новоиспеченных бесчеловечных спекулянтов. Вместе мы сильнее. В эти летние вечера в кафе за столиками на тротуаре в нашей растущей компании у всех странное чувство. Словно все ждут, что вот-вот придет прекрасная жизнь и найдет всех нас. 12 марта прошло. Но боль того времени придавила нас камнем, слилась с нашим бытием. Влияние террора и мучений еще долгие годы будет проникать в нас, распространяться, толкать к еще более суровым дням. Летними вечерами, когда дует теплый ветерок, когда готовишься к маленьким радостям лета, невозможно не ощущать глубоко внутри этой боли. Тревога никуда не делась. Она растет. Не ослабевает. Затем несколько друзей умирают, один за другим. Люди, которым лишь около сорока. С ними мы хороним тоску и ожидание прекрасной жизни. Прекрасной жизни не существует. Прекрасная жизнь не в другом мире. Прекрасная жизнь не в другом виде. Прекрасная жизнь – именно здесь. На площади Таксим. В непроходимой толпе, где продают соленья, плов, бублики-симиты, цветы, открытки и чистят обувь. Нигде больше нет прекрасной жизни, кроме как в пробках, в которых стоят машины, в выхлопных газах и в запахе мочи, витающем над площадью, в этой мрачной толпе, ширящейся на наших глазах и в наших чувствах. Границы прекрасной жизни проходят там, где жили и были похоронены наши друзья.

Дом Гани по-прежнему опечатан. На подоконнике та же мышь.

«Одной только красоты этого квартала должно было хватить, чтобы жить, вкушать жизнь, чтобы удержать от смерти», – думаю я.

Сразу после спуска Куручешме начинаются дома, которые кончаются у ресторана «Байрам». Здесь уже Арнавуткёй. Вдоль берега тянутся старые железные перила. До новых ялы. Рядом с первым ялы по утрам стоят рыбаки. Они продают свежую рыбу. На берегу толкаются разноцветные лодки. Когда ветер дует с юга или запада, лодки качаются на воде. Когда выходишь к причалу, видно фасады ялы. Некоторые перестроены, потеряли былую красоту, выбелены, а другие стоят обветшалые, но их деревянная резьба хранит тайную красоту. Окна украшают горшки со свежераспустившейся геранью. Стоит поднять голову – видны холмы, на холмах – зеленые деревья и старинные деревянные дома, которые то прячутся, то виднеются среди зелени. Красота природы слегка сглаживает уродство новых бетонных многоэтажек. Плющ покрывает улицы и на некоторых спусках дотягивается до земли. Напротив причала вход на рынок. Базар расположен на улочках, параллельных причалу. Здесь зеленщики, занявшие первые этажи старых стамбульских домов, выплескивают многоцветье на тротуары. На рынке каждый день кипит жизнь: греческие антиквары, портные, сапожники, рыбаки, продавцы мидий.

Вечерами на улицах жарят мидии и каштаны, прибрежные пивные заполняются посетителями.

Когда приходит весна, склоны окрашиваются в зеленый, белый, фиолетовый, желтый. Цветут маргаритки. Солнце то жарит, то нет. Ветер почти не стихает. За холмами, между деревьев, грунтовая дорога тянется до окраин Ортакёя. Между кварталами многоэтажек, спускающихся к морю, расположены трущобы геджеконду. Стоит пройти кладбище, как начинаются старые греческие дома с садами, обнесенными кое-как сложенными каменными стенами, они напоминают итальянские деревни. На холмах гуляем со студентами, ведем политические споры.

В стране, где даже открытие кафе называют ревизионизмом, общественную мысль защищают истовые, далекие от реальности социалисты. Им предшествуют бюрократы или технократы, отцы мелкобуржуазных семейств. Их революционность застынет в юности, в университете. Разумеется, вырастет поколение, которое свяжет западную культуру, неоспоримую культуру всех эпох, с социалистической.

Дорога спускается в Куручешме – один из беднейших кварталов европейского берега Босфора. Большая красная церковь в Куручешме и каменная площадь перед ней похожи на церковные площади маленьких европейских городов. В придомовых садах растет черная капуста.

Перед восходом солнца за холмами Ваникея поверхность моря становится свинцовой. Затем горизонт окрашивается в красный, фиолетовый; деревья поначалу просто темные тени. Затем проявляется зеленый. Когда солнце встает в теплом алом зареве, рыбаки уже вернулись с лова.

С первыми осенними днями лодки выходят на лов луфаря. Фонари лодок ночью на воде выглядят как процессия. В полнолуние тени рыбаков в лодках отражают даже шляпы. Освещение меняется каждый час дня, создавая новые сцены. Зимой в снежные дни вода уже не синяя и не темно-синяя, а светло-зеленая. Чайки стаями летят к противоположному берегу, облака белизной ложатся на долины. Как в сказке.

Через миг он придет. Льет страшный дождь. На террасе всё мокрое. С улицы слышен шум машин в пробках. А вот мы уже сидим перед большими стеклами, разделяющими террасу и бар.

– Летом эта терраса прекрасна, – говорю я.

– Теперь иногда мы живем здесь. За клумбами – яхты. За ними – Босфор. Мы сидим до вечера, до прохлады как раз напротив района Кандилли.

Пока идем в пивную неподалеку, мокнем под дождем. Пивная сильно изменилась. Раньше через щели в деревянном полу виднелось море. Теперь бетон, люстры, шторы из полиэстера, столы из формальдегида – всё символизирует выродившуюся культуру.

– Везде этот